Не в первый раз он встает арбитром в наших конфликтах.
Из своей комнаты выныривает сонная, взъерошенная кошка. Красивая до одури. И плевать что не в своем этом провокационном платье. Она такая уютная, теперь совсем домашняя. Сейчас бы затискать ее под одеялом и уснуть, уткнувшись носом в шею. А эта зараза меня отшила... Кошачий взгляд замирает на моем лице. Соня встает как вкопанная. Отвожу взгляд. Не могу больше на нее смотреть. Больно…
— Я просил вас обоих посидеть тихо, пока в городе идут проверки! — отец убирает руки в карманы.
— Что вы жрать будете, засранцы, если меня с поста снимут? Две недели никуда не влезать, нигде не светиться!
— Да мы поняли уже, — Гордый плавно задвигает меня себе за спину.
Отталкиваю его руку и встаю рядом. Не надо меня спасать!
— Не вижу! — вновь рявкает отец. — И еще, — выдыхает сквозь зубы, — Платон, я твои посещения психолога поставил на жесткий контроль. Не будешь ходить, я тебя в клинику закрою до тех пор, пока в тебе дури не убавится. Не создавайте мне проблем и у вас с братом их тоже не будет.
— Себе психолога найми, — огрызаюсь, получаю толчок локтем в ребро от старшего брата.
— Я предупредил. Умойся, — бросает с пренебрежением, уходит, кивнув рассекреченной кошке.
Хорошо, что она пришла к концу и практически ничего не видела. А главное, не слышала. Сделать ей так больно в ответ я не хочу. Вообще никак не хочу.
Пока меня не вывернуло от скопившейся во рту слюны с кровью, бегом поднимаюсь на второй этаж. Дергаю за ручку ванной, смотрю на себя в зеркало.
Нормально. Надо у Арины лед попросить, чтобы отека не было, а мою разбитую рожу в лицее уже видели, так что похрен.
Периферийным зрением замечаю движение. Кошка, чтоб ее!
— Что смотришь? — рявкаю на Соню.
— Очень больно? — подходит ближе мой рыжий кошмар.
— Приятно, — сплевываю кровь в раковину.
Она только глаза закатывает, открывает зеркальную дверцу шкафчика над раковиной, достает оттуда аптечку. Наблюдаю за ее ловкими пальчиками, откручивающими крышку дезинфицирующего средства.
Смачивает ватный диск, тянет руку ко мне. Я почему-то позволяю ей обработать ссадину на губе.
— Ш-ш-ш, — только шиплю, морщась от неприятного пощипывания.
— Потерпи, почти все, — сосредоточенно продолжает меня лечить.
От ее рук пахнет лекарством и сиренью. Легко, приятно, по-весеннему и это среди мерзкой ноябрьской слякоти.
— Платон, ну ты как? — старший брат врывается без стука и все портит.
— Жить буду.
— Говорил же тебе, не нарывайся! — рычит на меня Гордей.
