Вернул альбом на столик, задержался взглядом на густо-синей обложке, из-под которой проглядывал белый замок с птицами над ним, и вдруг, застонав, изо всей силы обрушил сжатый кулак на тонкое стекло.
По столешнице пробежала трещина, стекло раскололось, но не упало, как он ожидал, стеклянными брызгами на ковер, а со звоном провалилось вниз двумя половинами. В ту же секунду боль, словно ждавшая, притаившись, именно этого, ввинтилась ему в затылок осколком стекла.
Но Денис ее почти не заметил. Сознанием его овладела одна-единственная идея, вытеснившая все, даже боль.
Подумав и мысленно расставив все по своим местам, Крапивин вытер ладонь, с которой стекала кровь, о рубашку, и криво улыбнулся синей обложке альбома.
* * *Макар прошелся по комнате, подошел к окну, посмотрел с двадцать пятого этажа вниз, во двор, который пересекала маленькая фигурка. Поднимался ветер – порывистый весенний ветер, гнувший к земле голые стволы деревьев, а здесь, на этой высоте, врезающийся с разлета в стены и окна домов, качающий натянутые провода, подхватывающий одиноких птиц, пролетавших над городом.
Илюшин открыл окно, и обрадованный ветер ворвался в комнату, обдав человека холодом, взмел листы, вырванные из альбома, прошелся сквозняком по квартире. Солнце светило все ярче, но тепло его было обманчивым; ветер быстро разрушал иллюзию скорого лета, которой так легко было проникнуться здесь, на двадцать пятом этаже, если смотреть не вниз, а только в синее небо с жарким солнцем.
До лета было еще далеко.
– До лета еще далеко, – сказал Макар вслух, обернулся и посмотрел на лист бумаги, снесенный ветром с кресла на пол.
Захлопнул окно, вернулся на свое место. Картина смерти Ланселота ярко встала у него перед глазами, и он почти услышал звук взрыва, а следом за ним – громкий женский крик.
Швейцарец. Крапивин. Владимир Качков. Его жена. Семья Чешкиных во главе с проницательным Владиславом Захаровичем, заслонившим собой тень внука. Мария Томша в окружении скульптур.
Ольга Силотская в черном платке. Все эти люди не хотели поддаваться логике Макара, становиться в его рисунках на отведенные им места. Они разбегались, а когда Илюшин позволял им вставать туда, куда они хотели, это тоже не приводило ни к чему хорошему: фигуры не связывались в целую картинку, и нити, которые рисовал Макар, объединяли лишь нескольких из них, оставляя других в стороне.
Илюшин закрыл глаза, слушая рассерженный весенний ветер за окном.
