Это удивило, так как среди английских меценатов я привыкла встречать прямо противоположную отзывчивости реакцию: тем никогда не надоедало ворчать банальности о том, «как много развелось музыкантов», что «значение музыки преувеличено», «импровизацию никто не понимает и никому она не нужна» и так далее и тому подобное.
Но как только эти приятные американцы узнали, что я приехала в Париж не по зову профессии, а только чтобы посоветоваться с врачом по поводу здоровья, они были серьезно огорчены.
– О, мы непременно убедим вас дать как-нибудь сольный концерт! – с улыбкой уговаривала меня прекрасная мать семейства.
– Я знаю в Париже многих людей. Мы подготовим для вас город!
Я полушутя возразила, что у меня сейчас и в мыслях ничего подобного не было, но они оставались безнадежно великодушны.
– Чушь! – заявила миссис Чаллонер, с простительной гордостью поправляя кольца с бриллиантами на своей хорошенькой белой ручке. – В нашей стране мозги даром не пропадают. Как только вы поправитесь, мы устроим для вас большой вечер в Париже, соберем здесь всех наших.
Только не говорите, что не радуетесь долларам так же, как каждый из нас.
– Доллары, конечно, хорошо, – согласилась я, – только настоящее признание гораздо лучше.
– Что ж, от нас вы получите и то, и другое, – сказала миссис Чаллонер. – Вы же останетесь с нами пообедать?
Я приняла ее приглашение, озвученное с самой дружеской любезностью, и ничуть об этом не пожалела."
"– Вы не кажетесь больной, – сказала мне позже старшая из дочерей Чаллонеров.
– По-моему, вам вовсе не нужен врач.
– О, теперь мне намного лучше, – ответила я. – Надеюсь, скоро я поправлюсь полностью.
– А кто вас лечит?
Я замялась. Почему-то имя Гелиобаса никак не желало слетать с губ. К счастью, в этот момент миссис Чаллонер отвлекла внимание дочери, объявив, что ту ждет портниха, и в предвкушении такого важного визита никто и не подумал еще раз спросить меня об имени моего врача.
Я покинула «Гранд-отель» как раз вовремя, чтобы подготовиться ко второму визиту к Гелиобасу.
Собираясь к нему на ужин, я надела более нарядный туалет, если таковым можно назвать свободное платье черного шелка, украшенное гроздью бледно-розовых роз. На этот раз, доехав до отеля «Марс», я отпустила кучера прежде, чем поднялась по лестнице. Дверь, как раньше, автоматически открылась и закрылась, и первым, кого я увидела в зале, был сам Гелиобас, сидящий в одном из глубоких мягких кресел и читающий томик Платона. Он встал и сердечно поприветствовал меня.
