Выказывать в ее присутствии такую неуместную страсть непочтительно. Вы любили подругу – так пусть ее безболезненная гибель служит вам утешением. Возьмите себя в руки, чтобы помочь в последних необходимых ей приготовлениях, и постарайтесь утешить несчастного брата, которому сейчас действительно нужна чья-то поддержка.
Его последние слова привели меня в чувство. Я сдержала слезы и утерла глаза.
– Обязательно, доктор Морини, – сказала я дрожащим голосом. – Мне стыдно за свою слабость. Я знаю, что должна сделать, и сделаю это.
Можете мне довериться.
Он посмотрел с одобрением.
– Хорошо. Я здесь больше не нужен, пойду попрощаюсь. Помните: чрезмерная скорбь – проявление эгоизма, смирение – вот истинный героизм.
И он ушел. Я собралась с силами, чтобы взяться за предстоящие хлопоты. Уже через час прекрасная земная оболочка Зары покоилась на катафалке в маленькой часовне: вокруг горели свечи, а над ним в скорбном изобилии раскинулись цветы.
Мы оставили на ней белое атласное платье; букетик померанцевых цветов, что прикрепила она сама, все еще украшал холодную грудь, на которой лежало распятие, но в пряди длинных темных волос вместо жемчужин я вплела цветы ландышей.
Я села на колени у катафалка и погрузилась в мысли. Кое-кто из плачущих слуг сидели тут же небольшими группками. Длинные свечи у алтаря были зажжены, а подле них в траурном облачении беззвучно молился отец Поль. Снаружи все еще бушевали дождь и ветер, створки окон в часовне тряслись и хлопали под натиском неистовой стихии.
Часы где-то вдалеке со звонким лязгом пробили РАЗ! – и эхо пронеслось по всему дому.
Я вздрогнула. Еще совсем недавно Зара была жива и здорова – а теперь я никак не могу привыкнуть к мысли, что навсегда потеряла ее. Я сказала «навсегда»? Нет, не навсегда – пока есть любовь, любовь, которая снова сведет нас в высших сферах, где…
Тсс! Что это было? Звуки органа? Я в изумлении огляделась. За инструментом никто не сидел – крышка была опущена. Свечи у алтаря и катафалка горели, не колыхаясь, неподвижная фигура священника замерла у табернакля, вокруг молились слуги – ничего не изменилось.
Однако моего слуха точно коснулись звуки музыки – и на мгновение заглушили вой ломящегося в дом ветра.
– Вы слышите звуки органа? – спросила я.
Одна женщина встревоженно посмотрела на меня заплаканными глазами.
– Нет, мадемуазель.
Я замерла, напрягая слух. Музыка становилась громче и громче, лилась вокруг меня волнами мелодии. Очевидно, кроме меня, никто в часовне ее не различал.
