– Прости, – повторил он, словно случайно наступил мне на ногу. – Ты разозлился из-за одного раза, а Клив страдал от меня на протяжении двух лет.
На лице Леона расцвела та самая тёплая улыбка, на которую был способен только он. Когда мы с ним сидели на долгих нудных лекциях, в желудках урчало, а спины было не разогнуть, то, стоило повернуться к нему, он всегда ободряюще улыбался мне, поднимая настроение одним своим присутствием. Теперь же, после всего, что он сказал и сделал, улыбка не производила прежнего впечатления.
Напротив, мурашки бежали по коже. Леон теперь представлялся мне кем-то другим – волком в овечьей шкуре, удобно затесавшимся в наивное доверчивое стадо. Если он рассчитывал на то, что своей неуместной улыбкой сможет что-то исправить, то глубоко ошибался.
– Ну и зачем ты его мучил? Разве он не жаловался родителям?
– Не знаю. – Леон сел на диванчик. – Я просто был маленьким ублюдком. Дядя меня очень баловал, – он говорил медленно, словно размышлял на ходу, – я рос в полной вседозволенности.
Может, в этом и была причина. А Клив? Наверное, не жаловался. Я его слишком сильно запугивал.
– Баловал? Мы думали, что дядя тебя… бьёт?
– Дядя? Меня? – улыбнулся Кагер. – Мы – это кто?
Врёт. Это первое, что пришло на ум. Я всегда забывал об одном простом факте: Леон – актёр. Он с детства искренне проживал десятки чужих жизней на сцене. Можно ли ему верить и в этот раз? Нет, не так. Можно ли ему верить вообще?
– Не важно. Просто ты всегда выглядел таким… – Я прикусил губу: чувствовал себя ужасно, признаваясь в том, что мы за спиной обсуждали его.
– Жалким? – Он широко улыбнулся, словно получил комплимент, как будто я таким незаурядным способом похвалил его актёрскую игру.
– «Жалким» – это слишком. Может, забитым… Кто тогда тебя бьёт? Все эти синяки, ушибы…
– Клив, – начал перечислять он, – иногда его друзья – да, есть те, кому я позволяю меня бить.
– Ты что, получаешь от этого удовольствие? – скривился я."
"– От избиений? Нет, конечно, – хмыкнул Леон.
– Иногда приходится долго замазывать синяки гримом перед выступлением. Но я терплю. Он ведь терпел и не сдавал меня. Правила остались прежними, сменились только роли.
– И он тебе мстит сейчас? – уточнил я. – За то, что ты его бил раньше?
– Не только за это. Я перешёл черту, и он бросил из-за меня балет, – хмуро проговорил Леон. – Я бы тоже не простил такое. Так что, – тут он поднялся и всем своим видом дал понять, что разговор окончен, – я заслужил всё это.
