В районе застрявшего на дороге Опеля уже шумели немцы – прибыло подкрепление, оставались считанные минуты.
– Все к лесу! – приказал Шубин.
И поредевшая группа устремилась к дороге.
Глава двенадцатая
В лесу они сменили направление. Овраги тянулись волнами, некоторые из них пересекли по траверсу, в самом глубоком передохнули пару минут и двинулись в западном направлении, сбивая погоню со следа. Отдых не пошёл на пользу – бойцы с трудом передвигали ноги, преимущественно молчали.
Призраки мёртвых были ещё здесь, временами забывали, что товарищей нет, искали их, окликали – почему отстаёте.
Смириться с потерями было невозможно, а мысль о том, что оставили тела фашистам – просто убивала.
Погони не было, похоже коллективная молитва дошла до адресата.
На западе простиралась безлюдная местность. Разведчики уходили на восток пока могли идти, потом спустились в овраг, снова сделали передышку. Все словно замкнулись в себе, перестали разговаривать – нечеловеческая усталость делала свое дело.
Сумерки уже уплотнились, когда они вошли в безымянную деревню, четверть часа пролежали в кустах, наблюдая за местностью – всё открыто: за деревней лес, слева и справа озеро с камышами и топкими участками суши, в которые не хотелось соваться. Противников деревни не было. Населённый пункт казался заброшенным, дворов пятнадцать – убогие, покосившиеся избы; огороды, заросшие сорняками.
Доносились отдалённые раскаты – вполне возможно, что это была гроза, а не канонада – фронт помалкивал уже вторые сутки и это для лета 41-го было необычно.
Возникали резонные сомнения, что лес за деревней граничит с линии фронта – ну где-то же должна быть эта линия! Могли советские войска отойти без боя, а немцы также без боя занять освободившееся плацдарм.
В деревне было безлюдно, разведчики жались к заборам, передвигались перебежками. Дома пустовали, видимо, немцы выгнали всё население из прифронтовой зоны. Впрочем живая душа деревне все же нашлась – шевельнулось занавеска в маленькой неприметной избушке, а когда разведчики вбежали на крыльцо, в доме кто-то испуганно вскрикнул.
Дверь отворил худой, морщинистый старик с поджатыми губами, посторонился пропуская гостей внутрь. В бедно обставленной комнаты: горела свечка; сидела маленькая, худая старушка с такой же как у старика маской обречённости на скукоженном лице, губы у неё ввалились, она не говорила, могла только шамкать. Старичок на её фоне смотрелся куда бодрее.
