Потому что к почтенным годам не приумножил, не сохранил то, что было на самом деле важно. И хотелось бы в этом обвинить кого-то другого – например, жестокую бывшую жену и дочь, не нашедших в себе сил простить его измену — только не получалось. Сколько бы ни обижался, сколько бы ни пытался представить себя незаслуженно жестоко наказанной жертвой, но совесть и уродский внутренний голос постоянно напоминали, что он это только его вина.
Это по его вине все сломалось. И никто не обязан теперь переступать через себя и свою гордость, чтобы ему было хорошо.
Жизнь продолжалась. И у Лены, и у Даши. Просто теперь в ней не было места для него.
Чем быстрее шло выздоровление, тем хуже становилось у него на душе. Он стал ворчливым, вечно недовольным, спорил с врачами, с каким-то извращенным удовольствием понимая, что им он тоже на фиг не сдался. Просто проблемный пациент, после выписки которого они будут чрезвычайно рады.
Даже хотелось как-то по-детски, однажды просто взять и не проснуться.
Чтобы они все тогда поняли, прочувствовали кого потеряли и раскаялись! Да только поздно было бы! И приходили бы они потом на могилу с цветами и плакали…
Он даже опрометчиво поделился этими мыслями с сестрой, за что получил такой нагоняй, что словами не передать:
— Совсем что ли сдурел? — набросилась на него Олеся, — чтобы я больше не слышала такого бреда. Сам все сломал, дел натворил, а теперь обиженного мальчишку включил, что никто не бежит к нему, чтобы пожалеть.
Хорошо тебе было с Мариной? Радостно?
— Да при чем тут Марина…
— При том, Леш. При том! Не притворяйся идиотом! Хотел тряхнуть стариной и новую любовь найти? Молодец! Нашел! Теперь, расхлебывай. Это твой крест, тебе его теперь и тащить. И не смей ныть, что он слишком тяжелый для тебя. Сопли подбери и больше не позорься.
В общем, на сестру он тоже обиделся.
А за три дня до выписки ему позвонила Марина.
Вот уж о ком он бы предпочел забыть и больше никогда не вспоминать, но желание услышать, что же эта дрянь теперь скажет в свое оправдание, все-таки пересилило:
— Чего тебе?
— Мои поздравления, Жданов.
Твоя старая сука все-таки добилась своего и сломала мне жизнь, — она сходу начала с претензий. Таких наглых и необоснованных, что Жданов даже дар речи потерял. А Марина продолжала, зло выплевывая каждое слово. — Из-за нее меня выперли из универа. Отказали в практике на фирме, которую я год окучивала.
