— Не понимаю, о чём ты, — прошептала я, боясь признаться себе в том, что вообще-то очень даже понимаю.
— Ну, знаешь, — его взгляд не отрывался от моих губ, — наш разговор про консумацию…
— О… нет, Громов, я не…
Его жадные губы лишили меня возможности закончить фразу. А заодно и разума.
Сопротивляться? Я уже давно поняла, что сопротивление бесполезно.
Я не могла сопротивляться тому, чего давно, пусть и тайно, хотела.
Поэтому лишь застонала, когда его губы проложили горячую дорожку по шее до впадинки между ключиц.
Когда они двинулись дальше.
Когда с меня сполз и полетел на пол тяжёлый свитер.
Когда меня подхватили и уложили на не расстеленную постель, а поцелуи не прекращались — его горячие губы блуждали по всему моему телу, доводя до исступления.
Кажется, я что-то ещё порывалась сказать, когда за свитером последовали джинсы и нижнее бельё, но едва слышный восхищённый вздох Громова при виде моего обнажённого тела потопил в себе все связные мысли.
Дальше лишь стоны и вздохи, и сорванное дыхание. И желание — слепящее и яркое, как вспышка сверхновой.
Спустя целую вечность я очнулась в кольце крепких рук, обессилевшая и до сих пор едва соображавшая.
— Это… это определённо стоило сделать в наш первую брачную ночь, — Громов тяжело переводил дыхание. — Митина, официально признаю, я — идиот.
— Это правда, — согласилась я и взвизгнула, когда он легонько ущипнул меня за ягoдицy.
— Но я бы… я бы тебя в ту ночь всё равно к себе не подпустила.
Громов скосил на меня глаза:
— Ты слишком большого мнения о своём иммунитете. Я ведь даже не пытался тебя соблазнить.
— А ты слишком высокого мнения о навыках своего соблазнения-а-а-ах…
Последняя гласная фразы, к моему вящему позору, переросла в томный выдох, потому что его рука скользнула по особенно чувствительной сейчас внутренней стороны моего бедра.
— Да неужели? — проурчал он мне в ухо.
— Нечестно, — выдохнула я, теряясь в остроте ощущения.
— Привыкай, — шепнул муж, продолжая сладкую пытку. — Как и к тому, что Митиной я тебя звать больше не буду. Слышишь?
— П-почему?..
— Потому что теперь и отныне ты Громова, — напомнил он севшим голосом. — Громова. Потому что моя.
Конец"
