– Ты же любила меня когда-то, Лисёнок, – поглаживает гладкими пальцами кожу, а я недоуменно смотрю на него, не понимая, к чему он вспоминает мою дурацкую, детскую, наивную влюблённость, – надо было тебя ещё тогда забрать. Имелась у меня в то время такая мысль. Да отец твой не позволил.
Бросаю на него удивлённый взгляд. Надежда робким ростком пробилась наружу сквозь толстый асфальт горького опыта.
Неужели папа действительно проявлял ко мне заботу? Неужели я действительно была важна для него?
Стараюсь не гадать, какие планы в те годы вынашивал Соломон.
Переварю эту информацию позднее.
Должно быть, на моём лице читается каждая эмоция. Потому что в ответ Соломон ухмыляется."
"– Думаешь, ты или твой брат нужны были твоему отцу? – растягивает губы в противной улыбке. – Он почти и не вспоминал об умершем ребёнке. Ты в курсе, что у него другой сын? От новой жены в новой семье. Только деньги в те годы все на тебе были завязаны. Ведь Вишневский должен был умереть для всех. Оттого и записал всё имущество за границей на дочку.
Вот незадача. Поэтому и строил из себя хорошего папочку этот год, а сам мотался к ним при первой возможности. Боялся, что ты откажешься переписать его добро обратно. Жил все эти годы в долг. Занимая у меня.
Удивительно, но его слова даже не шокируют. В глубине души я о чём-то подобном подозревала.
Было бы странным, если бы мужчина в полном расцвете лет поставил крест на личной жизни. Уж от разлуки с моей матерью он точно не страдал. Подозреваю, что жена моложе и куда здоровее.
И как же зовут моего брата? Зная отца, не удивлюсь, если Васькой.
Проглотила ком в горле размером с айсберг.
Наверное, знай отец, что судьба свяжет меня с Шамилем чувствами, он не стал бы тогда записывать на меня имущество. Только выбора не имелось.
И от обиды вдруг подумалось, что я не хочу, чтобы к отцу вернулись его деньги.
Отстраняюсь от Соломона, выпрямляясь. Но сил в теле после пережитых испытаний ничтожно мало. Чтобы стоять, приходится опираться спиной о проём.
Обычно хитрости мне не занимать. Но сейчас она куда-то испарилась. Стало вдруг всё равно, что со мной будет. Апатия накрыла с головой.
Неловко дёрнулась, когда самолёт двинулся, набирая скорость для полёта. Отстранённо наблюдая за стеклом иллюминатора смену пейзажа.
– Знаешь, Соломон, я тебя презираю, – улыбаюсь странной, горькой и колючей улыбкой, возвращая к нему взгляд, – в детстве ты казался мне смелым и сильным. Как папа.
