Мутным взором он обвел толпу и заорал:
– Казаки! Кого слушаете? Не того слушаете! Вы ж ничего не знаете. Он же. Он… Все скажу народу… Как на духу!
Но сказать он ничего не успел. Коновод вскинул руку, в которой был зажат его любимый наган. Хлестко рубанул по ушам выстрел. Потом еще один.
Сухозад тяжело рухнул на землю. А Коновод повернулся к толпе. В воздухе повисло напряженное молчание. Очень уж страшен был вид предводителя, только что прикончившего на глазах у всех одного из своих близких соратников.
– Так будет со всеми, кто против народа! – заорал он. – Суд наш не только строг и неотвратим. Но и скор! Убрать!
Тело оттащили в сторону. Других провинившихся погнали в острог. А мне было сильно любопытно, что же за обжигающую правду о своем атамане хотел довести до широких народных масс «ближник». Наверное, нечто весьма неординарное, если пулей рот заткнули.
Коновод, угрюмо посмотрев на меня, кинул:
– Пошли со мной, Указчик.
Ну, пошли так пошли.
В штабе Коновод разогнал всех бездельников.
Мы остались вдвоем. Он потянулся к фляге, сделал глоток – как мне показалось, больше, чем обычно. Потом глянул на меня испытующе и спросил:
– Бузишь?
– Порядок навожу, потому что больше некому. Ты вообще в руках будешь свою банду держать? – поинтересовался я.
– Не каждого в руках удержишь. Ну побаловались бы с девкой. От нее бы не убыло. А тут защитнички нашлись. И народ, видя такое, подтянулся. Народу только дай погорлопанить… Знаешь, как это называется? Смута и разлад в войске.
– Смута, когда станичниц малолетних насилуют. Не дать укорот скотам, так потом уже не удержишь их в руках.
– Хитрый ты чересчур, как я посмотрю, Указчик.
– Э, нет, я весь как на ладони, Коновод.
– Что-то в сомнениях я. Одному черту болотному известно, что у тебя на уме. А народец твой уже на моих людей начал стволы поднимать.
– Не нагнетай. Нет такого.
Коновод помолчал. Потом внимательно посмотрел на меня. И почти спокойным голосом, который был как крышка, прикрывающая кипящий котел чувств, отчеканил:
– Вот тебе мое слово.
Ты на меня волну с пенным гребнем не гони, Указчик. И поперек мне не становись. Ты человек пришлый. Никто не заплачет, если тебя за предательство в расход принародно пустят.
– И кого же я предаю?!
– Меня! – стукнул ладонью по столу Коновод. – А значит, украинский народ!
– Коновод, ты сильно-то не дури, – усмехнулся я. – Мои за меня как один встанут. Стройно и умело.
