Только закрыл глаза, и уже кто-то настырный толкает меня в бок, твердит голосом проводника:
– Вставать, пан, пора. Солнце взошло.
Действительно, солнце вовсю било в маленькое окошко.
Нам раздали хлеб. На стол выставили две банки немецкой тушенки. После такого нехитрого походного завтрака мы двинули в путь.
Через час вышли на грунтовую, широкую, наезженную дорогу. Там нас ждал торжественный комитет по встрече.
Хорошо контрреволюционеры живут, богато. Пригнали кортеж из трех машин. В него входили старомодный, шикарный, черный и блестящий, как концертный рояль, «Роллс-Ройс».
Серенький «Форд», из тех, что американцы пекут быстрее, чем пирожки. И потрепанный жизнью и годами фургончик «Рено», такие в германскую войну служили на фронте в качестве санитарных карет.
Ну вот и настал момент приема-передачи товара. К нам подошел Шляхтич собственной персоной. Хотя теперь его можно было и не узнать. Это уже не тот простоватый «трактирщик», предпочитающий тупить взор, чем смотреть глаза в глаза. Плечи его, закованные в военный китель, расправились, осанка стала прямая, офицерская, улыбка еще иногда кривила губы, но отныне была высокомерная и надменная.
В руке он сжимал кожаный потертый портфель.
Он оглядел внимательно веселую семейку, как разглядывают лошадей при покупке. И удовлетворенно кивнул – мол, те самые, не обманули.
– Сделали свою работу. Благодарю, – отчеканил он, повернувшись к нам. – Ну а теперь с нами пойдете.
– С чего такая честь? – поинтересовался я.
– Власник так велел.
– А если откажусь? – недобро прищурился я.
– Неволить не будем. Тогда проводники отведут вас обратно. – Шляхтич открыл портфель, вытащил мешочек, подбросил его в руке. – За хорошую работу. И расходимся, как видимо навсегда.
Я взял мешочек. Развязал. Внутри были царские золотые червонцы. Взвесил в руке и оценил:
– Не шибко щедро за такой труд.
– Нормально. По стандартным сдельным расценкам, – усмехнулся резидент.
Я задумчиво посмотрел на мешочек, потом на Шляхтича. Тот произнес:
– Подумайте. Деньги не главное.
Такие предложения делают не часто.
– Наши люди нас потеряют, – вставил свое слово Петлюровец.
– Ничего. Черканете Батько бумажку. Мы передадим ее через вашего соратника, который сейчас на хуторе.
Приглашение в Польшу. Ну вот оно! Для чего и была затеяна вся эта трагикомедия и драма. Но нужно было поломаться. Поэтому я затянул театральную паузу и почувствовал, что собеседник смотрит на меня с напряжением. Оно и понятно: я им был нужен не меньше, чем они мне.
