Он сжал рукоятку, согнулся, расставил ноги, с ненавистью таращился на стволы пистолетов, направленные ему в лоб.
— Странный тип, — пожал плечами Коган. — Тебя не смущает, командир, что сейчас он подвергнет нас психической атаке?
— Ну, все, хватит! — прорычал Максим. — Брось нож, руки за голову. Хочешь остаться без последних зубов?
Лезть под нож не хотелось. Надеялись на сознательность. Шансов у подонка не было ни одного. Он это сам прекрасно понимал. Сразу как-то расслабился, в глазах появилась обреченность.
Ослабла рука, сжимающая рукоятку ножа. Но вдруг с ним что-то произошло. Он вскинул голову, хищно осклабился и вдруг с силой провел лезвием себе по горлу. Офицеры оторопели. Усатый усилил нажим, лезвие глубже погрузилось в горло. Кровь хлынула фонтаном. Он закашлялся, выронил нож. Помутнели глаза, он начал падать, выставил ногу, чтобы удержаться, но она подломилась. Усатый завалился набок, вздрогнул, заливаясь кровью.
— Вот черт… — ругнулся Максим, — такого я не ожидал…
— Да, неожиданно, — согласился Коган.
— Тебе не кажется, что мы сами себя переиграли?
Спасать самоубийцу было бесполезно, он уже умирал. Бился в конвульсии, стекленели глаза. Офицеры тоскливо смотрели на него. Ладно, не судьба, есть еще Грибов, которого пасет Буторин…
— Герой, мать твою, — сплюнул Шелестов.
— Кто? — не понял Коган.
— Не ты же… — Он чувствовал нарастающую злость. Предстояло еще многое узнать о подготовке немецких агентов, нравах в их среде и преданности своему делу.
Значит, у них есть приказ в безнадежных ситуациях сводить счеты с жизнью, чтобы не расколоться на допросе в НКВД. Немцы же друзья, нужно сохранять эту иллюзию. Коган тоже был обескуражен и расстроен. Поглядывал на трупы, кусал губы.
— А ты неплохой артист, Борис Михайлович, — усмехнулся Шелестов. — Такое представление закатил, что даже бандит удивился.
— В школьном драмкружке участвовал, — объяснил Коган. — Хотел актером стать.
— А что же не стал?
— Со сцены упал…
Они рассмеялись, хотя это был смех сквозь слезы.
— Что же ты сразу не убил того, первого? Вполне мог с улицы пальнуть ему в спину.
— Не решился, Максим Андреевич. Откуда мне было знать, какие у тебя на него планы? Решил повременить, под пьяного поработать. Пристрелить ведь никогда не поздно?
На улице кто-то топал, хрустел щебень. Резко повернулись, оперативники вскинули стволы. Влетел взмыленный Сосновский с вытаращенными глазами.
