Жеглов усадил Груздева за стол, дал ему бумаги, ручку, сказал:
— Попрошу как можно подробнее изложить всю историю вашей жизни с Ларисой, все ваши соображения о происшествии, перечислить её знакомых, кого только знаете. Отдельно опишите, пожалуйста, весь ваш вчерашний день, по часам и минутам буквально.
— Моя жизнь с Ларисой — это моё личное дело, — запальчиво сказал Груздев. — А что касается её знакомых, то поищите кого-нибудь другого на них доносы писать. А меня увольте, я не доносчик…
— Слушайте, Груздев, — устало сказал Жеглов.
— Мне уже надоело. Что вы со мной всё время препираетесь? Вы не доносчик, вы по делу свидетель. Пока, во всяком случае. И давать показания, интересующие следствие, по закону обязаны. Так что давайте не будем… Пишите, что вам говорят…
Груздев сердито пожал плечами; всем своим видом он показывал, что делать нечего, приходится ему подчиниться грубой силе. Обмакнул он перо в чернильницу и снова отложил в сторону:
— На чьё имя мне писать? И как этот документ озаглавить?
— Озаглавьте: «Объяснение».
И пишите на имя начальника московской милиции генерал-лейтенанта Маханькова. Мы потом эти данные в протокол допроса перенесём… Пошли, Шарапов, — позвал Жеглов, и мы вышли в коридор.
— А зачем на имя генерала ты ему писать велел? — полюбопытствовал я.
— Для внушительности — это в нём ответственности прибавит. Если врать надумает, то не кому-нибудь, а самому генералу. Авось поостережётся. Идём ко мне, перекусим.
Зашли мы в наш кабинет, поставили на плитку чайник, закурили.
Я посмотрел на часы — пять минут первого. Жеглов взял с подоконника роскошную жестянку с надписью нерусскими буквами «Принц Альберт» — в ней, поскольку запах табака уже давно выветрился, он держал сахарный песок, — достал из сейфа буханку хлеба, которую я успел «отоварить» незапамятно давно — сегодня, а вернее, вчера перед обедом, собираясь отмечать «день чекиста». Своим разведческим, острым как бритва ножом с цветной наборной плексигласовой рукояткой я нарезал тонкими ломтями аппетитный ржаной хлеб, щедро посыпал его сахарным песком, а Жеглов тем временем заварил чай.
Ужин получился прямо царский. Я свой ломоть нарезал маленькими ромбами — так удобнее было держать их в сложенной лодочкой ладони, чтобы песок не просыпать. Прихлёбывая вкусный горячий чай, я спросил:
— Что насчёт Груздева думаешь, а, Глеб?
— Его это работа, нет вопроса… — И, прожевав, добавил: — Этот субчик нетрудный, у меня не такие плясали.
