— Так пригласи их сюда…
Вошли понятые — две седенькие старушки, исключительно похожие друг на друга и, как выяснилось, родные сёстры. Старушки дожидались в коридоре допроса как потерпевшие, по какому-то делу, там их и нашёл Пасюк. Я разъяснил собравшимся цель и порядок опознания, потом предложил Фоксу занять место среди подставных — опознавать надо было из них троих.
Открылась дверь, и вошла Желтовская — испуганное милое лицо, мягкие ямочки на щеках. Она, видимо, не понимала, что происходит, и от этого волновалась ещё больше — лицо было бледно, губы тряслись, глаза поминутно заволакивались слезами.
"
"— Гражданка Желтовская, не волнуйтесь. Успокойтесь, — сказал я с досадой. — Сейчас вы осмотрите троих молодых людей. Не спешите, будьте внимательны. Если вы кого-нибудь из них узнаете, скажете нам. Предупреждаю вас об ответственности за дачу ложных показаний. Вот эти люди. Посмотрите на них…
Опознаваемые сидели вдоль стены. Желтовская остановилась посреди кабинета, молча смотрела на них, и я даже забеспокоился: неужели не опознает? А потом понял, что она их просто не видит — глаза в слезах, взгляд отсутствующий.
— Желтовская, я ещё раз прошу вас успокоиться, — сказал я как можно мягче. — Посмотрите на этих людей.
Она неожиданно как-то по-детски всхлипнула, кусая губы, удерживала рыдания. Потом вытерла платочком слёзы и сказала:
— Вот этот… — И кивнула на Фокса.
— Как его имя, давно ли вы его знаете, при каких обстоятельствах познакомились?..
— Имени я не знаю, — почти шёпотом сказала Желтовская.
— Мы не знакомы. Этот парень — слесарь из жилконторы в Лосинке.
— Вы его часто видите? — «накинул» я.
— Да нет, я вообще его видела один раз — в тот злосчастный день, когда Илью… — И она снова расплакалась.
— А что произошло в тот день? — настырно выяснял я.
— Он пришёл к нам проверить отопление…
— И вы вот так, сразу, его запомнили? — спросил я вроде с недоверием.
Она развела руками, ответила просто:
— Да.
— Что вы делали, пока он занимался отоплением?
— Я была на веранде, заканчивала автореферат… Потом он вышел из кухни, сказал, что всё в порядке, и ушёл.
Вот и всё, собственно…
Пасюк увёл всех из кабинета, остался со мною один Фокс, но что-то не было у меня ни малейшего желания дальше разговаривать с ним. Да и он не проявлял инициативы — ждал, что скажу или сделаю. А я подумал немного и предложил:
— Рассказали бы вы, Фокс, всё чистосердечно, как есть. Ведь за вас ни в чём не повинный человек в камере мается.
