— Так, нет?
— С вами или с кем-нибудь ещё, мне всё равно… — разлепил наконец губы Груздев. — С вами меньше, чем с кем бы то ни было…
— Да почему же, Илья Сергеич? — искренне удивился Глеб. — Чем же я-то лично вам досадил? Ведь вот товарищ Шарапов, например, или следователь — мы ведь одним делом занимаемся!
— Слушайте, бросьте вы это словоблудие! — выкрикнул Груздев и ещё передразнил: — Де-елом вы занимаетесь! Не делом — то-то и оно, что не делом, невинного человека в тюрьме держите!
— Во-она, значитца, что-о… — пропел Жеглов.
Встал, подошёл вплотную к Груздеву. — Я-то думаю, заела человека совесть, решил грех с души снять… А ты опять за старое!
— Вы мне не тыкайте! — яростно закричал Груздев. — Я вас чуть не вдвое старше, и я советский гражданин… Я буду жаловаться!..
— Между прочим, это ведь всё равно, как обращаться — на «ты» или на «вы», суть не меняется, — сказал Жеглов, возвратился к столу и уперся сапогом в стул. — Какая в самом деле разница будущему покойнику?.
.
Даже у меня дрожь прошла по коже от тихого и вроде ласкового голоса жегловского, а уж у Груздева и вовсе челюсть отвисла, бледный он стал прямо до синевы. Но держится молодцом.
— Кто из нас раньше покойником будет, это мы ещё посмотрим, — говорит. — А засим я с вами разговаривать не желаю.
— А я желаю, — улыбнулся Жеглов. — Я желаю услышать рассказ о соучастнике убийства Фоксе. Я желаю между вами соревнование устроить: кто про кого больше и быстрее расскажет.
От этого на суде будет зависеть, кто из вас пойдёт паровозом, а кто — прицепным вагоном. Понятно излагаю?
Груздев так впился в него взглядом, — видно, что волнуется, но молчит. Потом на меня посмотрел и давит из себя:
— Мне давно, из книжек конечно, известен приём: один следователь грубый и злой, а другой — контратип. И по психологии допрашиваемый стремится к «доброму», чтобы рассказать то, что собирался скрыть… Тем не менее я вас очень прошу — уйдите, а с ним вот, — тут Груздев на меня указал, — с ним мы поговорим…
Жеглов расхохотался:
— Добра! Шарапов у нас следователь молодой, но настырный.
Пусть попрактикуется, не возражаю…
Мне, конечно, комплимент жегловский не понравился: в моём-то возрасте уже не учеником желторотым — мастером пора быть… Но я, конечно, промолчал, а Жеглов сказал уже в дверях:
— Спасти свою шкуру можно только чистосердечным признанием и глубоким раскаянием.
