Но сюрпризы в этот день хлынули косяком, и, если Жеглов решит мне оторвать голову, прав будет стопроцентно. Дверь в квартиру четыре дома семь на Божедомке мне отворила молодая красивая женщина, тихо сказала:
— Я знала, что вы вернётесь…
Вгорячах хотел я ответить ей, что коли знала, то нечего было занятым людям голову морочить, а выкладывала бы всё как есть, но сдержался — старшина Форманюк говаривал в таких случаях: «Ротный, ты сердишься, — значит, ты не прав». Мало ли какие у неё были причины помалкивать! Но дипломатничать я с ней не стал и спросил прямо:
— Вы мне почему не сказали, что ваше замечательное «приключение» — Фокс — причастен к убийству Ларисы Груздевой?
Она и так бледная была, а тут совсем побелела, стиснула руки, прошептала, словно криком прокричала:
— Нет! Не-ет!.
. Я только тогда об этом подумала, когда вы ко мне пришли…
— Неправда! Вы Ларису давным-давно предупреждали об опасности в письме.
Она досадливо покачала головой:
— Не то, не то… Я совсем другое имела в виду…
— А именно?
Она поднялась, взяла папиросы, закурила.
Отвернулась к окну, долго молчала, и по её прерывистому дыханию я догадался, что она плачет. Но мне ждать некогда было, я поторопил её:
— Так что же вы имели в виду, когда написали: «Будь с ним поосторожнее, голубушка»?
Не поворачиваясь ко мне, она сказала:
— Есть вещи, о которых женщине очень трудно говорить… И я бы никогда вам не сказала того, что сейчас скажу, если бы не смерть Ларочки… Перед этим всё меркнет, всё теряет смысл… Всё становится таким мелким и жалким… Одним словом, Фокс бросил меня, чтобы заняться Ларисой… Она ведь на десять лет моложе.
Это очень горько и было бы невыносимо, если бы… А-а!.. Поверьте, я не сердилась на Лару, я жалела её. И предупреждала, что это кончится плохо. Но, поверьте, я не могла предвидеть такого ужаса…
— А сейчас?
— Сейчас я знаю то, что знают все: Илья Сергеевич арестован за убийство Ларисы… И ещё я знаю, что вы ищете Фокса. Но каким образом пути их переплелись, я не представляю. Они ведь не встречались раньше.
— А потом?
— Не знаю! Но убеждена, Фокс должен был совершить что-то ужасное, чтобы Илья Сергеевич при его выдержке решился…
Я сообразил конструкцию, которую рисует мне Ингрид, и спросил:
— Илья Сергеевич ревнив?
— Трудно сказать… Даже при его внутреннем благородстве возможны ситуации, когда характер вырывается наружу…
Я решил, что секретничать мне нечего, и сказал в открытую:
— Боюсь, что вы себе не совсем правильно представляете картину преступления.
