Но в этот момент из-за угла появился Жеглов, и я понял, что его-то проблемы все уже решены: завернув Ручечнику кисть правой руки за спину болевым приёмом, он в очень быстром темпе гнал его перед собой по коридору, не обращая внимания на крики и угрозы, что сейчас сюда приедет городской прокурор и нас, как собак, выгонят со службы к чёртовой матери… В левой руке у него болталась щегольская трость, бросить которую он не решался — маскарад поломается. Картина от всего этого получалась совершенно и окончательно нелепая.
Администратор, который раньше не хотел давать Жеглову надлежащих мест, проникся сейчас важностью нашей задачи. Он метался по кабинету, воздымал руки, грозил Ручечнику и его подруге ужасными карами, предлагал всю необходимую помощь Жеглову, беспрерывно повторял:
— Какой позор! Какой позор! Так осрамить нас перед иностранцами!
Очень он мешал, и Жеглов, осмотревшись слегка, скомандовал:
— Прошу всех посторонних на некоторое время оставить кабинет! Кто понадобится — позову.
Администратор, наверное, не привык, чтобы его вот так бесцеремонно выставляли из собственного кабинета, и не чувствовал он себя здесь посторонним, но Жеглов уже внушил ему ощущение бесполезности спорить или возражать.
И, вздохнув, администратор вышел.
— Пусть гардеробщики подождут, не отпускайте их! — крикнул ему вслед Жеглов, снял телефонную трубку, вызвал дежурную часть и велел пригнать «фердинанд», — …Пусть Пасюк с Тараскиным едут сюда тоже, им сейчас найдётся работа.
Одной рукой он держал трубку, а другой перевернул сумку воровки и вытряхивал из неё на стол всё, что там было.
А я смотрел на соучастников — лица у них были отчуждённые, будто полчаса назад не они шли под руку, тесно прижимаясь друг к другу, — совсем незнакомые, чужие люди, испытывающие взаимную неприязнь оттого, что свело их вместе противное случайное обстоятельство.
Жеглов рассматривал какой-то пропуск или удостоверение, выпавшее из сумки, потом опять набрал номер и сказал:
— Это снова Жеглов. Ну-ка, браток, запроси в адресном установочные сведения на Волокушину Светлану Петровну, двадцать первого года рождения.
А может быть, двадцать второго — я её не крестил, а она со мной ещё не откровенничала. Ну, привет. Справочку дайте Тараскину, побыстрее шевелитесь. Ага…
Положил трубку и сел в кресло администратора — большущее, красиво изогнутое, обитое полосатым коричневым шёлком, — и по тому, как лениво-хищно потянулся в этом кресле Жеглов, я видел, что кресло ему нравится.
