Даже если и хочешь избежать с кем-то встречи тут, то все равно столкнешься.
Варавин сидел в приемном покое на банкетке и бездумно водил рукой по истертому и потрескавшемуся, когда-то коричневому кожзаму рядом с собой. Только взглянув на него, я понял – все плохо, никакого чуда не случилось и Влада оказалась права. В Никите сейчас было почти не узнать того мужчину, с которым мы утром бродили по прихваченному первым морозцем саду. Там был Никита счастливый, точно знающий, как все обстоит в его жизни, и уверенный, что в каждом новом дне не просто останется так же, но будет только лучше.
Сейчас же перед нами оказался раздавленный, разом постаревший, почти незнакомый человек, взирающий на мир даже не с отчаяньем и болью, которые, скорее всего, придут позже, а с растерянностью, даже изумлением. Словно в единое мгновенье очутившийся в бескрайней пустыне без всяких ориентиров и не понимающий, как вернуться к тому, что знал и любил. Плотная, непробиваемая аура безвозвратной потери окружала его как мрачное облако, и чтобы видеть ее, совсем не нужно было обладать никакими сверхспособностями.
Тянущее, противное ощущение родилось где-то в горле и неотвратимо поползло вниз до самых пяток, делая ноги деревянными.
– Никита! – окликнул я его, буквально заставляя себя подойти ближе.
Он медленно поднял глаза, глядя сначала будто сквозь меня, не узнавая. А потом, сосредоточившись, нахмурился и выставил вперед руку и покачал головой. И я остановился. Что я мог сказать ему? Выдать бессмысленный набор слов, который принято выдавливать из себя при виде чужого горя? Тех самых, почти ритуальных и известных каждому из нас, но не приносящих ни облегчения, ни реальной пользы.
Возможно, кто-то и знает волшебную формулу, при которой они способны хоть немного унять чью-то боль. Я уж точно не из тех людей. Для меня несчастье – это нечто, с чем нужно пытаться бороться, как-то действовать, а не изливать в словах никчемного утешения. Найти виновного, отомстить, разбить пару голов, вытрясти из кого-то душу, в конце концов.
Но где виновный в этой ситуации? Кого призвать к ответу? Бессилие по всем фронтам, что, в принципе, может быть хуже, особенно для мужчины? Я не мог бы вслух произнести, что понимаю сейчас Никиту, несмотря на то, что знаю, что такое потеря. Потому что никогда и ни для кого его собственная утрата не будет равнозначна чужой.
Никита перевел взгляд на Владу, стоявшую рядом со мной, и теперь в нем зародился гнев и осуждение.
