Я улыбнулась, глядя сквозь дымку слез и прозрачного пластика.
Может, и к лучшему, если Руслан его спрячет.
Спрячет так, что никто больше не найдет.
Он подошел сзади и обнял меня, целуя в затылок. Мне было так паршиво, что хотелось выть, но стабильно паршиво. То есть хуже не становилось. То ли я достигла дна, то ли уже начала выкарабкиваться, но я мечтала, чтобы с нашим сыном было все хорошо. Я почти начала верить в это.
Ребенок в инкубаторе попытался сжать кулачок.
— Смотри, — прошептала я. — А он боец.
Во мне шевельнулась надежда.
Да, врач очень обтекаемо давала прогнозы и не настраивала на плохое, но я и сама все прочла и понимала. Шансов на то, что ребенок выживет было мало. Но этот слабый жест позволил поверить в благополучный исход. Не счастливый, но хотя бы благополучный."
"К нам все-таки подошла врач, заинтересованная моей реакцией. Проверила показатели и снова скрылась в тени.
— Ты ведь знаешь… — прошептала я, у меня сел голос, потому что об этом мы еще не говорили. Но придется. Придется.
— Ведь знаешь, что полностью здоровым он, скорее всего, не будет… У сильно недоношенных развиваются болезни.
По пути я потеряла вопросительную интонация и сейчас себе говорила, чем спрашивала его. Я еще сама не привыкла к этой мысли.
Руслан молчал.
Но думал об этом, я уверена. Не знаю, насколько для него важна его месть — так же как раньше или уже не так. Лично у меня не то что старые цели, свет передо мной померк.
— Я отведу тебя, — сказал он.
Не нужно было говорить об этом при персонале.
Не нужно. Я шмыгнула носом, уцепилась за руку Руслана и позволила увести себя в палату. Тельце ребенка так и осталось стоять перед глазами.
В палате он не стал включать свет.
Я легла, а Руслан мрачно ходил по палате. Думал о своем. Мне кажется, для него тоже многое изменилось. Очень.
— Ты меня обвиняешь? — спросил он.
— Не знаю. Наверное, нет.
— Не ври, — в голосе были интонации, которых прежде я не слышала. Очень мрачные, практически гробовые. Атмосфера больницы, этой палаты и его энергетики давили на меня, как надгробная плита.
— Это ведь я виноват. Двое детей, оба инвалиды. Один приемный, другой родной. Значит, в жизни нагрешил много.
Он сел у кровати, и лбом уткнулся в мои сложенные на груди, безучастные руки.
— Прости.
Если бы извинения что-то меняли… Он извинялся не в первый раз, но с настоящей болью в голосе — впервые. Раньше он думал, что больной или здоровый будет ребенок — плевать, лишь бы подходил к планам. Но в жизни все не так.
