Но как оставаться холодной, когда на тебя смотрят заплаканные детские глаза, когда температура стремительно растет то у одного, то у другого? Они так доверчиво прижимались ко мне, так обнимали за шею, что волей-неволей проскакивали мысли: “А каково иметь собственного ребенка? Не спать ночами и видеть, как он страдает?”
Местное жаропонижающее пахло травами и помогало немного, но сбить высокую температуру. Чтобы облегчить боль, я носила малышей по очереди на руках, потихоньку используя магию. С каждым разом это становилось все тяжелее, из меня как будто по капле уходили жизненные силы.
Ладонь я почти не чувствовала, болезненное покалывание сменилось онемением, а узор печати еще сильнее побледнел.
Что я скажу в Академии? Впрочем, сейчас это неважно.
Интересно было бы изучить труды лекарей-менталистов. Если они могут воздействовать на мозг, то психические заболевания он тоже могут исцелять? Или только боль блокируют? Одни вопросы без ответов! Как же не хватает какого-нибудь заклинания или, на худой конец, волшебной палочки, чтобы разом всех вылечить.
Не знаю как, но я буду биться за то, чтобы эти маги меня обучили. Не хочу снова чувствовать беспомощность, имея внутри себя дар.
Позже нейра Бовилл принесла детям поесть, захватила и для меня миску жидкого супа с морковкой и кусочком куриного мяса. Ох, это блюдо показалось мне поистине кулинарным шедевром, я влила его в себя одним махом, даже не садясь, пока благая сестра кормила самых маленьких молоком из рожков. А потом затолкала в рот целый кусок черного хлеба.
— Фы не говорили с глафным лекарем по пофоду рыбьего жира? — спрашивая, я продолжала жевать. Боже мой, я готова была и слона проглотить!
Бовилл лишь отмахнулась.
— Сейчас не до этого, — потом хлопнула меня широкой ладонью по спине, да так, что я чуть не подавилась.
— Худая ты, кожа да кости! — в голосе послышалось сочувствие. — Пойди отдохни, я тебе кого-нибудь на смену пришлю.
Но я покачала головой.
— Не надо, я хорошо себя чувствую. Останусь там, где нужна моя помощь.
Заодно прослежу, чтобы малышей не напичкали никакой средневековой гадостью."
"— Ладно, сердобольная ты наша, — и благая сестра принялась ворковать над малышкой. При общении с детьми женщина расцветала и становилась чуть добрее, на них она не кричала, хотя на сестер в подчинении срывалась будь здоров. Время от времени я слышала в коридоре ее громкие выкрики.
Едва я осталась одна и присела на табурет, потому что ноги подгибались, как рядом мелькнула черная тень.
