Глаза горят, зубы крепко стиснуты. Кидает на меня беглый взгляд.
Да, возможно, Богдан должен был заявить о своей измене еще шестнадцать лет назад, громко и глядя мне в открытые глаза, но этого не случилось.
Важно то, как он поступил позже.
Мои дети были счастливыми и любимыми. Они гордились своим отцом, хвастались им и никогда не знали его криков, агрессии или раздражения.
И вместе с ними жизнью наслаждалась и я. Да, именно наслаждалась. Я ловила кайф от материнства, в котором я не потеряла себя, как женщину. У нас были свидания со сладкой близостью, семейные вечера с играми и просмотрами фильмов, ужины, цветы, подарки и у меня была та мужская забота, о которой мечтают тысячи женщин.
И я всегда знала, что при любом аппокалипсисе, Богдан будет в состоянии вытащить семью, потому что в нем много трудолюбия и упорства.
И как бы я сейчас ни жалела Доминику и не возмущалась тому, что у нее не было нормального детства, но и с ней он поступил настолько достойно насколько это было возможно в его положении.
Да, не папа года для Доминики, но и не моральный урод. Вероятно, все эти годы его решение оставить внебрачную дочь в стороне все равно подтачивало его виной, раз он согласился со мной, что надо раскрыть правду.
— Идем, — Богдан разворачивает в сторону кабинета.
Я тоже делаю шаг, ведь я должна присутствовать при этом важном разговоре, как его жена и как мать.
— Нет, — заявляет Богдан и останавливается возле двери кабинета. Смотрит на меня тяжело и угрюмо. — Это мой разговор с сыном.
Я останавливаюсь.
Аркадий за спиной Богдана напряженно шмыгает.
— Потом вы с Аркадием отдельно поговорите.
Я хмурюсь.
Да, я сама громко заявила, что разговор о Доминике должен вести Богдан, но, кажется, я не готова взять и отступить.
Я же жена, или… уже нет?
В разговоре со Светой он позволил мне быть рядом. Мы стояли плечом к плечу, а ‘сейчас он отодвигает меня от себя?
В груди что-то вздрагивает и сжимается, пусть я и понимаю, что именно “мужской разговор” будет полезен для нашего сына.
— Потом и ты расскажешь ему свою правду, — Богдан распахивает дверь перед Аркадием, который вновь смотрит на меня.
— А разве у нас не должна быть одна правда?
— Похоже, что нет, — Богдан пожимает плечами, — у нас с тобой разная правда.
Аркаша заходит в кабинет.
Богдан на несколько секунд задерживает взгляд на моем лице, хмурится и исчезает за дверью.
У каждого своя правда?
Пинок, и я прикладываю руку к животу с шепотом:
— Тише.
Сыночек в ожидании затихает.
