— Поэтому я и говорю, что Ирина не должна знать, но… — подпирает голову кулаком, — но, может быть, Кристина пыталась.
Я шумно выдыхаю.
Когда с губ Богдана срывается имя его потаскухи, меня накрывает злобой, потому что у него это выходит без интонаций вины или сожалений.
Он проговаривает имя легко, будто часто его называл.
— Если они перестали дружить…
— Их дружба накрылась одним местом до, Люба, а не после, — Мне кажется, я то я слышу, как
Богдан в раздражении поскрипывает зубами. — Я повторю, — голос становится жестче.
— Знал только мой отец.
— А еще водитель и твой помощник, — усмехаюсь.
Мой мозг пока не может переварить информацию, что свёкор знал о внучке и тоже молчал. И как молчал. Отлично играл хорошего дедушку, у которого весь смысл в ‘Светочке и Аркаше.
Хотя изначально он был не очень доволен, что его старший сын в восемнадцать лет решил жениться и плюнул на его планы с учебой за океаном. Потом проникся, когда взял Свету на руки, и потеплел ко мне.
Я стала для него Любашей. Нашей Любашей: меня окончательно и бесповоротно приняли в семью
Абрамовых.
— Архип и Паша умеют держать языки за зубами, — глухо отвечает Богдан. — Но это уже не имеет никакого значения.
Со вздохом прижимает пальцы к вискам и медленно их массирует, а после смотритна наручные часы, одернув рукав пиджака.
— Время, Люб. Вас со Светой ждут цветочки.
— Я в курсе, — несколько секунд молчу, а затем с тихой горечью продолжаю, — значит, ты котцу пошел каяться, да? Не к жене, а к отцу.
— не вижу в этом проблемы, — пожимает плечами и не оглядывается на меня.
— Он и о твоей беременности от меня тоже первым узнал.
Я задыхаюсь от возмущения. Вот как? Поставил меня на один уровень с мерзавкой, которая спала с женатым парнем?
— Я не была любовницей! — я почти кричу.
— Но для моего отца ты все же была проблемой, — вот тут он разворачивается ко мне боком.
Закидывает ногу на ногу. — Надо сказать, что уже Кристина его не так сильно удивила и возмутила, как мое решение жениться и послать его с Америкой в пешее эротическое.
— А лучше бы ты тогда был послушным сыночком и свалил! — рявкаю я.
— А тебя послал на аборт? — вскидывает бровь. — Даже не так. Послал на аборт и позволил бы отцу этот момент жестко проконтролировать. Да? О, не делай такие глаза, Люба, ты прекрасно знала, что мой отец был, мягко скажем, недоволен нами.
Знала, конечно.
И я помню лицо Алексея Романовича на нашей свадьбе и то, что его тост за счастье молодых был самым коротким.
