Кто и когда внушил мне, что цыгане воруют детей, не помню. При виде цыган я пускалась наутек и, даже повзрослев, поспешно переходила на другую сторону улицы.
— Расскажи, как съездила в Англию, — сменила тему Полина Сергеевна. — Ксюша действительно обручилась с настоящим английским лордом?
— Эндрю не лорд, он из старой аристократической обедневшей семьи, и у него даже замок имеется. Правда, сейчас в этом замке отель. Рекламный проспект обещает привидения, но меня по ночам не посещали ни прапрабабушка Эндрю, которая покончила с собой, повесилась из-за несчастной любви, ни прапрадедушка, который, обнаружив любимую свисающей с люстры — до люстры, кстати, метров семь, — заколол себя кинжалом, привезенным предыдущими прапрапра из какого-то индийского похода.
Признаться, я не стала уточнять, как эти великовозрастные Ромео и Джульетта умудрились нарожать кучу наследников, страдая от несчастной любви.
— Ты там всех, конечно, потрясла своим знанием раннего Диккенса?
— До Диккенса дело не дошло. Послушай, какая фраза получилась: «До Диккенса дело не дошло» — все слова на «д», но аллитерация скучная.
Я их историей Кромвеля доконала. Поразительно, как англичане, отчаянные ксенофобы, между прочим, плохо знают историю своей страны.
* * *Представить себе более разных людей, чем Ксюша и Вера Михайловна, невозможно. Но девушка привязалась к Вере Михайловне горячо и прочно, и найти этому объяснение было трудно. Зачем Ксюше, энергичной, разбитной, шумной, ведущей вольную жизнь, презирающей авторитеты, Вера Михайловна — пожилая, допотопная, пыльная, архивная? Ксюша что на русском, что на английском разговаривала как геймер, чей словарь ограничивается двумястами словами, из которых треть — примитивные неологизмы.
Речь Веры Михайловны, особенно при общении с Ксюшей, была нарочито правильной, книжной, со множеством «извольте, сударыня», «не обессудьте», «соблаговолите».
— Когда я вас слушаю, — говорила Полина Сергеевна, — мне кажется, что разговаривают Раневская из «Вишневого сада» и бандитка из «Бонни и Клайда».
Инициатива общения, безусловно, принадлежала Ксюше, именно она испытывала в нем потребность. Если у Веры Михайловны и проявлялись когда-то материнские инстинкты, то не слишком сильные, да и те были давно погребены под завалами тысяч чужих жизней, о которых она прочитала. По ее судьбе прошелся тяжелый каток великой любви, размазал, растоптал и глубоко вдавил в землю ростки всех иных чувств, кроме тех, что требовались самому катку.
