Тем более в таких ужасных обстоятельствах. Похоже, у нее помутился разум.
Эльфвина кивнула в подтверждение собственных мыслей, но потом ей пришло в голову, что она, сама того не желая, провоцирует его, чтобы узнать больше о нем и его намерениях. Каков его характер, например? Груб ли он? Жесток? Она сможет лучше понять, как себя вести, что следует ожидать и всегда быть готовой. Или настроить себя на необходимость постоянно соглашаться и подчиняться. Принести себя в жертву. Уже в детстве она понимала, что однажды придется уступить мужчине, но тогда не представляла, как это физически непросто сделать.
Она увидела себя с молитвенно сложенными ладонями… Но сразу ощутила давление в груди, вспомнив сильные бедра, прикосновение бороды к голове.
Эльфвина задрожала, но вовсе не от декабрьского холода. Она начала осознавать, что причина исходящего от них обоих жара была в чем-то другом, в том, что девочкой ей было сложно понять. О нет, это не заставит ее страдать еще больше.
Эльфвина подошла и оглядела красивого скакуна, великолепного, совсем не похожего на ее уставшую лошадку, брошенную ими вскоре после рассвета.
Торбранд положил руку на седло и посмотрел на женщину с усмешкой. Ей никогда нельзя забывать, что для него это лишь игра.
— Я ни разу не попадал в плен, — сообщил он своим низким голосом. Звуки были больше похожи на раскаты грома, чем на человеческую речь. — И не попал бы, потому что выбрал бы смерть. А сначала сделал бы все, дабы избежать такой участи. У тебя еще будет время все испробовать.
— Я стараюсь во всем видеть благое для себя, — кротко произнесла Эльфвина.
Думала ли она, что такое положение может стать благом? Быть добычей человека — горы из мускулов, не имеющего никакого представления об изяществе и грации. Впрочем, это и понятно, какой от этого прок воину, ему надо уметь работать мечом.
Торбранд надолго задержал на ней взгляд.
— Значит, ты готова принять и похищение, Эльфвина?
По непонятной самой причине ее щеки вспыхнули. «Должно быть, от стыда», — решила она.
Стыд оттого, что она не умеет бороться. Как сделала бы матушка. Но стыдом не объяснить ноющей боли в животе.
— Покорность — это добродетель. Так скажет любой священник.
Торбранд громко рассмеялся. От оглушающего рокота жар и тяжесть внутри стали еще ощутимее. Почти нестерпимыми.
— Следи за тем, что говоришь, женщина. — Над полосой темной бороды сверкнули белоснежные зубы. — Покориться — слабость и верная смерть для мужчины. А я намерен умереть с честью.
