– С места не двинусь! Это наше единственное место, где мы будем жить? Где спать? Что есть!
– Собирайся, щенок!
– Не поеду! У всех наставники как наставники! Еда, кисти, тушь! Чууууууууни! – топнул ногой Коста, и на полу остался влажный след. – Никто не пьет, все работают!
– Как у твоего дружка Нейро, – со зловещим присвистом закончил мастер.
– Да даже и как у Нейро, – хорохорился Коста. – даже и у него! Он под куполом рисовал! Декаду, на весу, на стропилах! Штрихи в мой рост высотой на морозе! У него тушь не замерзала и краски специальные! И купол! И еда в обед! Горячая!!! А я… а я… – Коста с трудом сглотнул обиду в горле – встала таким комом, что не вздохнуть.
– Его все хвалили, надо мной смеялись! Я есть хочу!!! – провыл Коста и упал на пол.
– Вставай, – мастер дернул его за шиворот полушубка, поднимая на ноги, – вставай я сказал, щенок…
Коста отбивался, молотил руками в воздухе, но мастер упрямо волок его к выходу, открыл пинком дверь и вышвырнул на крыльцо. Коста проехался по ледяному насту, плюхнулся прямо в сугроб и захлебнулся снегом.
– Хочешь жить сыто и в тепле? Сам отведу к Нейро.
Черная фигура старика возвышалась над ним в дверном проеме, как тварь Грани. В городе громыхнуло – отдаленные раскаты гремели в стороне верфи, вспышки озаряли небо над крышами белым заревом.
– Решай сейчас, – голос Наставника Хо звучал холодно. – Как ты хочешь жить дальше. Как собака, которая виляет хвостом по приказу за еду, или как свободный человек. Жить на привязи или быть свободным.
Мастер захлопнул дверь с оглушительным грохотом, оставляя его на улице.
В животе громко и тоскливо заурчало. Коста с трудом выбрался из сугроба, отряхнулся и вытер снег с лица. Подумал, и напихал полный рот – целую горсть, быстро работая челюстями.
В городе опять громыхнуло, белое зарево поднялось выше крыш и Коста поежился, вспомнив такую же ночь девять зим назад. Только зарево над деревушкой было алым, как тушь для печатей.
Все, что он помнил с той ночи – алый цветок в небе, крики «Прорыв», людскую толпу на побережье, которая сбила его с ног, и теплые пальцы, которые крепко держали его за руку.
Дверь в лавку снова распахнулась и сразу захлопнулась – мелькнула черная фигура мастера в проеме на свету – и на снег прямо под ноги Косте улетел его старенький тубус с личными вещами.
Точно, как девять зим назад.
Столько дверей, сколько в ту ночь, он не видел никогда за всю жизнь – деревянные простые, клепанные железом и медью, с чеканкой и охранными рунами по углам.
