Милая старушка аккуратно поправила безукоризненно выкрашенные кудряшки и поинтересовалась:
– Насколько я понимаю, это легенда, а на самом деле что вы хотите?
Я лихорадочно пыталась сообразить, как поступить.
– Лучше рассказать истину, – проникновенно улыбнулась Нина Антоновна.
– Но я говорю правду, – пыталась сопротивляться я. – Я знаю, что в КГБ в середине 70-х работал некий господин Родионов, вот и хотела отыскать его следы…
– Иван Сергеевич, – вновь улыбнулась старушка.
– Вы его знаете?!
– В соседних кабинетах сидели, вместе обедать ходили, да и сейчас частенько встречаемся.
"
"– Он жив! – пришла я в полный восторг. – Подскажите мне адрес.
– Зачем вам Иван Сергеевич?
– Хочу написать о ветеране…
Нина Антоновна весело рассмеялась, но глаза старушки остались холодными и какими-то неподвижными.
– Уважаемая Евлампия Андреевна, я обладаю удивительной способностью чувствовать ложь. Даже подследственные в конце концов понимали это и говорили правду.
– Подследственные? – глупо переспросила я.
– Долгие годы я служила следователем, – спокойно пояснила Нина Антоновна, – разве Зайцев не сказал? – И, посмотрев на мое вытянувшееся лицо, добавила: – Вижу, что нет. А вы полагали, что беседуете с буфетчицей?
Нет, конечно, но в КГБ служили еще телефонистки, переводчицы, стенографистки, уборщицы, наконец. Но следователь! Эта милая, пухлая старушка с лицом, похожим на калорийную булочку? Ласковая, уютная бабушка? Просто невозможно представить, как она направляет прожектор в глаза арестованному и орет: «Говорить правду, только правду и ничего, кроме правды!»
Нина Антоновна встала и зажгла большую настольную лампу на ноге-кронштейне.
От ужаса я вжалась в кресло. Ну вот, начинается, по профессиональной привычке потянулась к электроприборам. Может, у нее тут где-нибудь припрятана резиновая дубинка? Хотя вроде, насколько знаю из художественной литературы, подследственных били куском шланга или чехлом, набитым песком…
– Так зачем вам Иван Сергеевич? – повторила Нина Антоновна, садясь напротив меня на высокий вертящийся стул.
Теперь ее лицо оказалось в тени, моя же физиономия великолепно освещалась безжалостным электричеством. Понимая, что она сейчас применит годами отработанную методику допроса, я севшим от страха голосом пробормотала:
– Наверное, лучше рассказать правду. Наверное, лучше всего говорить только правду.
