Когда-то в прошлой жизни один художник, к которому София любила заходить, чтобы выпить лимонада, покурить травки и послушать о его отчасти придуманных приключениях, сказал так о ней, о Софии: она, мол, далеко пойдет, если не растеряет свой редкий баланс – врожденное дурачество и талант здравомыслящего человека. Она якобы может затронуть сердце любого человека."
"Его слова Софию окрылили – в юности так легко уверовать в собственную особенность и непохожесть. Она шла по набережной в отчаянно модных дешевых сандалиях, глупо улыбалась и чувствовала вкус триумфа – пусть все победы были только прорисованы в будущем, да и то ненадежным пунктиром, но вкус-то был уже сейчас, все тело его осязало.
Это было настоящее волшебство. Ее глаза горели, а встречные улыбались ей, как будто понимали, что имеют дело с женщиной, которой суждено покорить весь мир. А спустя всего несколько месяцев София отбыла на остров и вскоре столкнулась с тем, что она не в состоянии не то чтобы мир, а даже собственные эмоции покорить.
В этой растрепанной женщине в клетке тоже было то самое, неназываемое, особенное, намек на несвершенное, но возможное волшебство. Для большинства людей волшебство невозможно в принципе, а для нее – возможно.
Засыпая, София думала о пленнице, ее лицо стояло перед глазами в резких подробностях – каждая морщинка, каждая родинка – как будто они были давними подругами.
Видимо, в эту-то ночь где-то внутри Софии, на самом дне марианской впадины ее души, созрело решение, которому еще предстояло оформиться, обрасти костями и плотью, а потом вырваться на волю, изменив то, что на острове не менялось веками.
То, что было основой жизни коммуны – как те самые черепахи (в детстве София искренне верила в их существование), на которых стоит планета Земля.
* * *У него не было собственного имени. Все называли его Старик. Никто не знал, когда и как он появился на острове. Но все жители коммуны помнили его уже старцем. У него была темная морщинистая кожа, блестящие азиатские глаза, тонкие губы, всегда готовые улыбнуться, и густые, седые до белизны волосы, которые он заплетал в тугую косу, почти достававшую до ягодиц.
Несмотря на древний возраст, Старик находился в относительно хорошей физической форме. В быту обходился без помощи посторонних, да и на гору поднимался самостоятельно, хоть и немного медленнее других.
Жил он в простой хижине на отшибе и почти никогда ни с кем не разговаривал.
