Надо же, он обвинял во всем Кирилла, даже не меня.
Я поняла, что мне больше нечего сказать этому человеку. Мне больше не были интересны его мотивы. Передо мной просто стоял маленький никому и никому не нужный садист-убийца с манией величия.
Я больше ничего не хотела знать, видеть и слышать. Зверь как-то сказал мне: никогда не суди людей по себе, не пытайся вогнать их в те же рамки. Он был прав.
Не знаю, что прочел Мартынов в моем взгляде, но он вдруг встал.
— Довольно пустых разговоров, — сказал он резко.
Я была с ним солидарна.
Наш разговор ни к чему не привел. Меня только замутило. Этот человек мучил и убивал других только ради того, чтобы кому-то что-то доказать. Я чувствовала отвращение.
— Что ж, в память о своей симпатии к тебе, предлагаю тебе отдать мне Огненного Зверя и идти с миром. Мне не будет никакой пользы от твоей смерти. Отдай мне то, что я хочу, и я отпущу тебя.
Мы смотрели друг другу в глаза, и оба знали, что он лгал. Что бы я ни сделала, он бы не оставил меня в живых, потому что я видела его лицо.
Такие, как он, свидетелей не оставляют. Впрочем, сейчас Дима не рассчитывал на мою мыслительную деятельность, он надеялся напугать меня, достучаться до моего эгоизма. Но ему не повезло, сегодня мой инстинкт самосохранения отключился окончательно и бесповоротно.
Мои губы тронула печальная улыбка.
— Дим, неужели ты думаешь, что если я готова была позволить Кириллу умереть, лишь бы тебе не достался Зверь, я отдам его тебе ради своей собственной жизни? Ты жалок.
Мне все равно, что ты будешь со мной делать, Зверя ты не получишь.
За эти слова я получила новую пощечину.
— Ты не знаешь, что говоришь, — желчно пообещал он. — Ты маму родную проклянешь, если я за тебя возьмусь.
Он так ничего и не понял, совсем ничего…
— Правда? — мой голос не был полон сарказма, не было в нем и вызова или бравады, я говорила тихо и спокойно, все чувства притупились, осталась только грусть. — Вчера я уже вынесла все прелести твоей обработки, и не сломалась и никого, кроме тебя, не прокляла.
Хочешь попробовать еще? Что ж, валяй. Но Зверь умрет со мной. Ты это знаешь, я это знаю и Зверь это знает.
— Ты отдашь мне его! — его лицо побагровело от ярости, победной улыбки как не бывало.
Я же оставалась спокойной. Таким спокойствием обладает разве что кирпичная стена, спокойствием, которое не пробить.
— Можешь разрезать меня на три куска, а можешь пилить тупой пилой, — мой голос звучал твердо, — это как твое воображение позволит.
