— Так, посмотрим, — князь перелистал работы. — Ага, вот, например, Разумовская.
Ну еще бы, со злобой подумал Камардин, свою племянницу защищать приехал. Как же…
— Хорошо, хорошо… — князь читал ответы на листках. — Стоп! А это что еще такое?
Камардин похолодел. Специально ведь завалил Разумовскую, дав задачу не…
— Это что, вы дали в качестве задачи парадокс Мияки? — спросил князь, в упор посмотрев на незадачливого препода своими волчьими светло-серыми глазами. — А доказать теорему Ферма вы не додумались дать?
— Поясните, пожалуйста, князь, я не совсем в курсе, — попросил ректор.
— Это одна из нерешаемых задач. И уж тем более не для первокурсников, которые даже не зная о ней, пытаются найти решение. И, естественно, не находят. А так я вижу, что работа проведена на уровне и заслуживает другой, положительной оценки…
Пока князь листал задачи и комментировал их, Камардин все больше и больше покрывался холодным потом."
"— Итак, судя по представленным ответам, — резюмировал Доброславский, — работы на хорошем уровне, две «отл» и три «хор».
Я бы поставил так.
— Так и сделаем, — кивнул ректор. — В ведомости пойдут другие оценки. Если, конечно, господин Камардин не имеет ничего против.
— Ничего не имею против, я сейчас же исправлю ведомость, — пролепетал Камардин, чувствуя, что это единственный способ не просто остаться преподавателем, но и выжить.
— Я думаю, с кадровой политикой вы сами разберетесь, господин ректор? — спросил князь.
— Да, безусловно. Для начала уберу приставку «старший» у господина Камардина.
Вы теперь просто преподаватель.
— Да, господин ректор. Разрешите идти?
— Да, идите…
— Нет, подождите, — вмешался Доброславский. — Принесите-ка мне работу одного вашего талантливого ученика, Апраксина. Очень интересно, что вы там ему приготовили.
— Сей секунд, Ваша Светлость, — Камардина аж пробило на холодный пот в очередной раз.
Работа, которую он подсунул Апраксину, была шабашкой от очень хороших людей. Но когда выбор стоит между улицей с «волчьим билетом», и прежней жизнью…
Камардин опять рванулся на кафедру.
Ничего не зная о страданиях Пресветлого, я прекрасно проводил время с Марией.
— Уже вечереет, — сказала она, глядя в окно. — Бабушка меня убьет. Я обещала ей быть дома в десять…
— Точно в десять? А может, в одиннадцать? — промурлыкал я ей на ушко и нежно поцеловал.
— А может, и в одиннадцать… — сказала Мария, и ответила мне таким жарким поцелуем, что я аж задохнулся. — Нет, точно в одиннадцать.
