— Почему же только сейчас ты решила об этом рассказать? Шесть лет терпела, а сейчас вдруг что?
Она отвернулась к окну со скорбным выражением, немного помолчала, потом глухо произнесла:
— Было время всё обдумать. Знаешь, когда лежишь в больнице, особо заняться как-то нечем. Вот и мысли лезут всякие, воспоминания…
— Ты лежала в больнице? — удивилась я, поскольку была уверена, что её болезнь мнимая — лишь бы аттестацию избежать.
— Да, — грустно сказала она. — С сердцем было плохо… И за то время, что я болела, ни один человек не то что меня не навестил, а даже не позвонил никто.
Не спросил, жива ли, надо ли чего. Но я понимаю, что сама виновата…
Я слушала её излияния и ушам своим не верила. Мир перевернулся!
Но затем она умудрилась удивить меня ещё больше.
— Я сама виновата, что меня все ненавидят… что я никому не нужна, — глухо сказала она и вдруг разрыдалась.
Чужие слёзы — моё слабое место. Никогда не могла смотреть спокойно на плачущих. И тут тоже пробрало. Даже немного совестно стало — она вон через себя перешагнула, пришла с извинениями, а я упорно ищу подвох.
— Перестань. Никто тебя не ненавидит.
— Ты ненавидишь, — всхлипнула она. — Но ты имеешь право. Я же не только из-за Славика перед тобой виновата… Я ещё с листовками хотела тебя подставить. Разозлилась просто, что тебя все хвалят, а я вечно ничего не могу, ничего у меня не получается, как бездарь какой-то… Потом пожалела, но уже поздно было. А хочешь я скажу Илье Сергеевичу, что ты не виновата?
— Не надо, он и так знает.
Шмыгнув носом, Эллочка воззрилась на меня озадаченно.
— Правда? А откуда? Впрочем, неважно. Хорошо, что знает. И ты знай, если бы дошло дело до наказания, я бы созналась. Честно!
— Ну хорошо."
"Я растерялась и не знала, что говорить плачущей Эллочке. Воды подать, может? Но тут меня отвлёк сотовый. На экране высветилось Илья.
Помешкав, я взяла телефон и, прихрамывая, вышла в другую комнату. Не могла я говорить с ним при Эллочке. Пусть даже и плачущей.
— Сегодня вечером вылетаю, — сообщил он.
— В семь сорок рейс.
— Я очень рада! Я… соскучилась, — осмелилась признаться я.
— И я…
Боже, от его короткого ""и я"" у меня мурашки побежали.
Когда я вернулась в комнату, Эллочка всё так же сидела в кресле, но уже не плакала.
— Ладно, пойду я. Ещё раз прости меня, Ксюша. Но если не сможешь — я пойму. Сама виновата… И поправляйся скорее, — она кивнула на мою ногу.
— Спасибо, — пробормотала я, по-прежнему ошарашенная.
