От испуга глаза Фрица заморгали часто-часто, хотя он старался не подавать вида, что хочет заплакать.
— Ты что, немчонка, что ли, пригрела? А мою Наташку разбомбили под Лугой.
— А мой Сашок в Ленинграде от голода помер.
— А Алёнку Лукьянову немцы в лагерь угнали.
Нарастая слезами, голоса наотмашь хлестали по Фрицу, по маме Вере, по её подруге Маше, что стояла рядом, обняв их обоих.
— А у Ксеньи, председательши нашей, всю семью в хате сожгли — трёх малышей и мать! — вдруг громко выкрикнул кто-то из толпы, и люди развернулись в одну сторону, образовав проход, в конце которого стояла невысокая женщина с усталым серым лицом.
На ней была надета зелёная кофта и красная юбка. Из-под подола торчали голенища кирзовых сапог с налипшей грязью.
— Говоришь, тебя зовут Фриц, — тихим спокойным голосом спросила женщина. — А отчество как же будет?
— Иванович, — торопливо подсказала мама Вера. — Как моего батю звали. И фамилия у него моя, Гомонов.
Улыбка председательши Ксении оказалась светлой и тёплой:
— А он и впрямь на тебя, Вера, похож — такой же галчонок большеглазый.
Ишь как зыркает. Ничего, даст Бог, вырастет хорошим человеком. И вам, бабы, будет подмога. Без мужичков на селе беда. — Она оглядела собравшихся, которые под её взглядом снова начали галдеть, ахать и охать.
Через много лет, случайно, Фриц Иванович узнал председательшу в иконе Ксении Блаженной. И хотя в Бога не верил, но икону купил, и сейчас она стояла на письменном столе как символ всех русских женщин с их великой любовью и всепрощением.
"
"С тех пор Фрица никто не называл немчонком, кроме старухи Сидорихи — владелицы груши-дикушки с мелкими и отменно кислыми грушами. Почему-то среди деревенских мальцов за особый шик почиталось набить рот Сидорихиными грушами и не сморщиться. Нрав Сидорихи был под стать грушам, и однажды, поймав ребятишек за разбоем, Сидориха отхлестала Фрица по ногам банным веником. «Я не посмотрю, что ты немчик, наподдам как своему. Ишь что удумал! — охаживая веником, орала Сидориха на всю ивановскую.
— И мамке твоей скажу, чтоб тебе подзатыльников отсыпала по-нашему, по-русски». Но он не обиделся на Сидориху и уже через неделю, обливаясь потом, помогал ей тащить гумённую корзину с травой. А Сидориха вышагивала важная-трёхэтажная и похвалялась всем встречным: «Эвон какой у меня соседушка вырос. Ловкий, что на горе увёртыш». Видимо, по Сидорихиным понятиям, это было высшей похвалой в её устах.
