Резь в боку была терпимой, но нудной и острой, поэтому Степан Ефимович то и дело потирал левую часть живота, цедил остывший чай и про себя что есть сил костерил Зверева.
По правую руку от Корнева традиционно восседал Кравцов. Следователя, который также был приглашен на совещание, судя по всему, нисколько не раздражали ни жара, ни ароматы, несущиеся с улицы. Однако Корнев прекрасно понимал, что Кравцов тоже не одобряет столь вызывающее поведение Зверя. Кравцов был хмур и сосредоточен и что-то помечал карандашом в своем кожаном блокнотике и делал вид, что все, что творится в кабинете Корнева, его вроде бы как не касается.
Помимо Корнева и Кравцова, на спектакль «одного актера», как называл сегодняшнее совещание сам Корнев, были приглашены еще двое: только что вернувшийся из очередного отпуска любимчик и правая рука Зверева старший лейтенант Веня Костин и сосед полковника – тренер псковского «Спартака» Егор Митрофанович Лопатин. Веня сидел, откинувшись на спинку стула, постукивал пальцами по столу и не выказывал особого волнения.
Корнев же, глядя на молодого опера, лишь скрипел зубами. Степана Ефимовича так и подмывало расспросить этого молодца, который считался в управлении одним из самых перспективных оперативников и являлся учеником и любимчиком Зверева. Степан Ефимович косил на Веню пытливым взглядом, гадая про себя, знает ли этот «дикорастущий»[1] старлей, зачем они тут собрались и что задумал Зверев.
Лопатин устроился у стены.
Сегодня он был еще более опрятен, следы похмелья на лице тренера по футболу напрочь отсутствовали. Когда накануне вечером Зверев по телефону попросил Корнева пригласить на эту летучку Лопатина, тот тоже сильно удивился, но возражать не стал и явился послушать то, что, как следовало ожидать, сумел откопать Зверев.
Когда Павел Васильевич, державший в руках небольшой пакет, наконец-то вошел в кабинет, все, кроме Кравцова, вздохнули с облегчением.
– Итак, здравия всем и прочее, прочее, – задорно пробасил Зверев, вынул из пакета два свертка и положил их на стол.
– Да ты никак с подарками явился, – не особо сдерживая раздражение, заявил Корнев.
– Это не подарки, и я не Дед Мороз, да и на улице у нас тоже не тридцать первое декабря! – весело сообщил Зверев.
– Ладно, не умничай. Показывай, что там у тебя, а то мы тут уже запарились совсем, – проворчал Корнев, взял со стола папку и стал обмахиваться ею как веером.
