— Альберт положил бинокль на стол, подошел к шкафу, вытащил спасательный жилет оранжевого цвета и стал натягивать его. — Мне нужно выйти в море. Я не знаю, что эти юнцы там делают, но они не смогут попасть в гавань. Мне нужно доставить судно сюда.
— Разве это не слишком опасно?
— Я справлюсь с этим. Мне удавалось справляться и с вещами похлеще. — Начальник порта направился к двери. — Вы подождете здесь?
Ребекка кивнула.
— Будьте осторожны, — сказала она в качестве напутствия.
* * *В последующие полчаса Ребекка с напряжением следила через окно, как Альберт на своей маленькой резиновой моторной лодке громко проносится через портовый бассейн и берет курс на парусник, который тем временем опять отдалился от гавани — теперь его грозило вновь унести в бушующее море.
Ребекка сомневалась, что это ""Либель"", — она не могла представить себе, чтобы такой опытный яхтсмен, как Мариус, на самом деле не в состоянии был привести судно в порт. Но в любом случае, Альберт должен был помочь тем, кто плыл на яхте, и то, как он бесстрашно и отважно взялся за дело, вызвало у Ребекки большое уважение.
""Неудивительно, что он так нравился Феликсу"", — подумала она, и тут же на нее опять накатила волна боли, потому что эта спасательная операция, как и многое другое, была тем, чем она теперь не могла поделиться со своим мужем. Она не могла прийти домой и взволнованно рассказать ему: ""Представляешь, Альберт в такой шторм отправился на резиновой лодке через акваторию, чтобы доставить к берегу судно!""
И она уже никогда не сможет увидеть этот заинтересованный блеск в глазах Феликса, с которым он реагировал на все, с чем бы она к нему ни обращалась.
Он никогда не был равнодушным или скучающим — напротив, всегда тут же говорил: ""Правда? О, ты должна рассказать мне об этом поподробнее!"" Тем самым он дарил ей ощущение того, что полностью поглощен ею, что она — часть его самого, так же, как и он — часть ее. Ничто из того, что ее занимало, не оставляло его безразличным, и она тоже принимала участие во всем, что интересовало его.
Но это и было причиной ее нынешнего каждодневного ужаса: оттого, что их души были настолько переплетены, смерть Феликса означала, что одна часть в ней самой, одна ее половина тоже умерла. Половина ее сердца, ее души, ее мозга, ее дыхания, ее зрения и слуха, ее вкуса и обоняния. Поэтому Ребекка и не могла чувствовать вкус еды на языке, поэтому и шум прибоя слышался ей таким далеким, поэтому и солнце для нее поблекло, и голубизна неба утратила свое сияние.
