Теперь ты знаешь, что Кости нет, и осмелел настолько, что, не стесняясь, в открытую говоришь его вдове такие гадости, за которые он, не задумываясь, оторвал бы тебе голову!
— Не строй из себя невинную голубицу, Ольга! — Ратибор скривился от презрения. — Голос твоего давнего любовника графа Ратманова настолько оглушителен, что все, о чем он нашептывал тебе ночами во время нашего недолгого совместного путешествия, разносилось на несколько верст. Вся твоя добродетель шита белыми нитками, дорогая! — Он усмехнулся и приблизился к Ольге Ивановне почти вплотную.
— И я не уверен, что ты предавалась утехам с одним лишь графом. Этот неуклюжий обжора-поэтишка тоже был готов полакомиться куском пирога, и где доказательства того, что он не успел его отведать?
— Ратибор, — Ольга Ивановна ударила ладонью по подлокотнику кресла, — это уже переходит всякие границы! Ты не только мерзавец, ты еще, оказывается, подлый соглядатай, жалкий шпион и сплетник. Да, я любила графа Андрея, и он любил меня, но это тебя совершенно не касается.
Ну а насчет Фаддея… Впрочем, какое твое дело, как я отношусь к нему. Ты мне не брат, не сват и тем более не муж… Да я бы скорее удавилась, чем стала, твоей женой! Лучше уж в клетку со львом войти, чем лечь с тобой в одну постель! — Она передернула плечами от омерзения. — Ты смеешь мне указывать, когда не стоишь даже мизинца Кости! — Она дрожала от негодования."
"— Но, вероятно, граф Ратманов стоит гораздо больше, если ты валялась с ним в кустах, как последняя потаскуха? — ехидно проскрипел Райкович, и в следующую секунду тяжелая ваза пролетела над его головой, впечаталась в стену и рассыпалась на мелкие куски.
— Да-а, — Райкович скептически усмехнулся, глядя на осколки старинной фарфоровой вазы. — Тебе придется объясняться со своей обожаемой подругой. Но простит ли она тебе этот акт вандализма? Думаю, ей был дорог подарок усопшего мужа. — Он поднял с пола черепок с выведенной золотом надписью: «Дорогой супруге Глафире Афанасьевне в память о…» и, повертев в руке, бросил на ковер.
— Слава богу, ты не преуспела в метании ваз, и моя голова не разлетелась на такие же осколки. — Он нахмурился, подошел к столу, открыл папку из крокодиловой кожи, достал из нее бумаги и бросил их на стол. — Шутки кончились, дорогая! Соизволь подойти и познакомиться с этими документами. А потом, возможно, я соглашусь выслушать тебя. — Он отошел от стола, и Ольга Ивановна отметила его явно усилившуюся хромоту.
