Но на это он пошел лишь под влиянием отчаяния, которое охватило его после вашего решительного отказа выйти за него замуж. Вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь я провел в его доме, и, смею вас заверить, он на грани потери рассудка от горя, которое сейчас испытывает. Вчера он пил весь день, чего никогда, поверьте, Настя, никогда за ним не водилось! А сегодня он в такой глубокой депрессии, что Андрей вынужден не отходить от него ни на шаг. Мы опасаемся, что он может наложить на себя руки.
— Тем не менее вы не пропустили сегодня завтрак у Глафиры Афанасьевны, — с горечью произнесла Настя и выдернула руку из горячих рук поэта, но мысленно перекрестилась.
Слава богу, если Сергей был всю ночь на глазах у Багрянцева, да еще в невменяемом состоянии, значит, он не причастен к пропаже. — Вы, Фаддей Ильич, натура эмоциональная и романтическая. Описывая душевное состояние графа, явно преувеличиваете опасность, — не преминула она ехидно заметить, забавляясь выражением чрезвычайной озабоченности на пухлом лице Фаддея.
— Настя, вы несправедливы. — Поэт, похоже, обиделся, но не отошел от нее, а продолжал как ни в чем не бывало:
— На этот раз завтрак был всего лишь причиной, чтобы встретиться с вами. Не скрою, я получил задание от старшего графа…
— Скажите, Фаддей Ильич, — вкрадчиво спросила Настя, — а графу Андрею не приходило в голову соображение оставить меня в покое? Возможно, он полагает, что я сплю и вижу себя графиней Ратмановой? Можете передать и страдальцу, 'и радетелю за его счастье, что мой сон ничто не тревожит и мне глубоко безразлично, на ком завтра женится граф Сергей!
Багрянцев покачал головой и с огорчением посмотрел на нее.
— Знаете, я бы тоже не стерпел подобную обиду. Но самое трагичное в этих событиях то, что Сергей по-настоящему влюбился. Я не могу винить вас в том, что вы не хотите простить его. Но прошу хотя бы выслушать меня. — Он подвел Настю к узкому плюшевому дивану в глубине гостиной. — Давайте присядем и поговорим спокойно.
Настя пожала плечами, но просьбу поэта выполнила, не заметив, как три дамы обменялись с ее собеседником быстрыми понимающими взглядами, отвернулись и с еще большим усердием занялись теперь уже обсуждением новых рисунков для вышивания гладью и каких-то особых пяльцев, которые Глафире на днях прислали из Варшавы.
— Хорошо, я согласна выслушать вас, Фаддей Ильич, хотя бы потому, — она лукаво улыбнулась, — что совсем недавно считала себя влюбленной в поэта Багрянцева.
