Что писал ей суровый старший брат ее бывшего жениха, знать Настя не могла, но то, что он настаивал на разговоре с гораздо большей настойчивостью, чем Сергей, было очевидно. С Настей он тоже пытался поговорить. И хотя она терзалась от желания узнать, какие же доводы он приведет в защиту младшего братца, все-таки отказала ему в визите.
Вчера она впервые позволила себе небольшое отступление от собственных принципов и распечатала письма.
Все они были полны извинений и объяснений. Сергей признавался, что был всего лишь жалким глупцом и его поступок был совершен в гневе, который, конечно же, был вызван не ею, а бесстыднейшей клеветой в его адрес.
Но он не должен был лгать, в этом его несомненная вина, и он горит желанием приложить все свои усилия, чтобы вернуть ее любовь и доверие. Он любит ее до умопомрачения, потерять ее для него равнозначно смерти, и ради всего святого на земле просит позволить ему упасть перед ней на колени и сказать еще раз, как сильно он ее любит и как глубоко осознал собственную низость.
Кроме писем, телеграмм и записок, Сергей присылал ей ежедневно одну, а то и две корзины цветов, которые Настя с упорством, достойным лучшего применения, каждый раз велела отсылать обратно, затем стала отдавать слугам, а потом оставлять себе. И вскоре особняк Райковича с низкими потолками и узкими окнами, такой же унылый и угрюмый, как и его хозяин, стал напоминать оранжерею или филиал цветочного магазина. На смену запахам сырости и старой, слежавшейся по углам пыли пришли цветочные ароматы, такие же навязчивые и приторные, но гораздо более приятные, чем прежние.
Цветы были повсюду! Пришлось заполнять ими не только многочисленные вазы, как оказалось позже, весьма древние по происхождению, но и ведра, и даже глиняные горшки для молока и кваса.
Но разве могла Настя любоваться ими (разве только иногда, нечаянно), зная, что их прислал негодяй по имени Сергей Ратманов.
Сумеет ли она простить его?
Сейчас ни в коем случае!"
"А чуть позже? — вкрадчиво спрашивал внутренний голос и тут-же, почувствовав, что хозяйка не сопротивляется, принимался пытать ее с упорством и настойчивостью средневекового инквизитора: любит ли она графа до сих пор? Хочет ли бежать к нему, нет, лететь на крыльях, чтобы вновь увидеть дорогое лицо? Мечтает ли выйти за него замуж?
Да! Тысячу и тысячу раз да!
Всего три слова «Я тебя прощаю!» могли бы избавить ее от страданий, но не от сомнений.
