Отныне я смотрю только в землю прямо перед собой. Слышу резкий упрек:
— Почему Смули повез тебя ночью?
Из вопроса понимаю, что мой несостоявшийся возница до сих пор не найден. Значит, Хродгейр его не выдал, взял удар на себя. Или же старый пьяница дальновидно спрятался сам, а новый слуга случайно попал под раздачу. Впрочем, сейчас это не важно. Главное, чтобы сир Фрёд не узнал правду, иначе старику конец. Робко лепечу:
— Я соскучилась по дому и уговорила Смули продолжить движение домой после ужина. Это целиком моя вина.
— Твоя. О да, твоя! — злые глаза продолжают кромсать меня взглядом с изощренной жестокостью. Похоже радуется, что именно на мне появился повод сорвать свою ярость. Он все также кружит вокруг меня, ни на секунду не останавливаясь. — Ты поступила глупо, безответственно и не отделаешься словами. Слова — это слишком легко. Проси прощения, как следует.
— Прошу прощения… — не понимаю, к чему он клонит и собираюсь опять перебирать заезженные фразы, но меня перебивают:
— Встань на колени!
Здесь, во дворе обычно полно грязи, а сейчас грязно вдвойне.
Видно, Ингвер с утра успела не только собрать яйца, но и разделать кур для обеда, а вот убрать за собой не хватило времени.
Перья, требуха и всякая гадость валяются повсюду, прямо под ногами. А одета я в свое лучшее платье. Точнее, в единственное.
То, что висит у меня в шкафу, трудно назвать одеждой. Так… сто раз перешитые обноски, в которых сойду за свою среди нищих.
Мне жалко платья, но еще больше мне жаль себя. Кажется, встану сейчас на колени — и во мне надломится нечто важное и неимоверно ценное.
Остатки самоуважения, выстраданного в прежних неравных схватках. Поэтому, опустив глаза, я тихо говорю:
— Нет, сир. На коленях перед тобой я ползать не буду.
Он замирает. Перестает кружить. Останавливается прямо передо мной так, что глаза мои упираются в его начищенные до блеска сапоги. Затем два пальца цепляют мой подбородок и поднимают его наверх, заставляя встретиться взглядом.
Больно смотреть в эти голубые озера, все нутро обжигающие ледяным холодом.
Даже от кожи белой, как снег, тоже веет зимой. Он приближается к моему лицу вплотную, обдавая ноздри своим кислым дыханием. Шипит, словно ядом сочится:
— Ты думаешь… Раз я каждую ночь имею твою мать, я потерплю твое неповиновение? Ошибаешься. Да, да, ошибаешься! Пока не встанешь на колени, я продолжу избивать полукровку. Сама знаешь. Полукровка — нелюдь. Никому не нужная грязь. Когда он умрет, никто его даже не хватится.
