Нет, мне не жалко Полянскую, но мне грустно, что девочке, при живых родителях некого мамой назвать. Я не пыталась занять это место в ее сердце, но максимально готова быть близкой для нее женщиной, с учетом всех прошлых ошибок. Тем более у Николь такой отец! Его даже собака мамой признавала!
Я не знала, как Полянская жила, меня не волновало, насколько она счастлива или, наоборот, несчастна.
Я не собиралась танцевать на ее костях или рыдать, что она не закончила жизнь где-нибудь в богом забытой глуши на краю нашей необъятной Родины. Мне хватало, что я больше ни разу не видела эту женщину рядом со своей семьей. Я не знала, что сделал Мирослав, как оградил нас от нее, но больше о Лике ни я, ни Николь не слышали. Никто не скучал.
— Ладно, пойду, — у Ники снова пискнул телефон.
— Хорошего отпуска, — меня поцеловала в щеку, а отца крепко обняла.
Я снова откинулась на широкую грудь мужа и посмотрела на наших детей, счастливых, здоровых, красивых. Я люблю и любима. Здоровье больше не подводило. Солнце светило ярко, мы с Миром целый месяц проведем в Карибского море только вдвоем, а, главное, он обнимал меня, как самую большую драгоценность.
Да, судьба испытывала нас, но мы прошли эти испытания и стали сильнее, счастливее и очень боялись потерять наш мир, выстроенный на переменах, слезах и новой жизни. Это очень ценно.
— Уже можно отстегивать ремни? — Мирослав перетащил меня к себе, когда самолет набрал высоту.
— Не важно, — прихватил нижнюю губу и залез под юбку. Да, мой муж очень полюбил, когда я сверху, а он кусал мои соски и вылизывал маленькие сладкие ранки.
— Мой… — расстегнула брюки, лаская мужа на высоте десять тысяч метров. Хочу его. Люблю его. Всегда.
— Моя… — Мирослав обхватил мое лицо руками и заглянул в глаза с отчаянным желанием любить: — Я твой, Яна. Только твой. А ты моя, Яна. Вся моя. Моя…
Конец"
