Только с тобой и… не смог выполнить обещание даже перед собой. Меня втянули в опасное дело. Грязное и опасное… Я… старался изо всех, изо всех сил старался выбраться как можно быстрее. И еще долгое время… почти год… Почти год после, Глаша, по сторонам оглядывался. Ждал мести. Удара исподтишка… Опасности. Я должен был убедиться, что опасность миновала, что не принесу беды на порог твоего дома.
Не хочу его слушать! Не хочу…
Но у меня на телефоне всего пятнадцать процентов зарядки осталось. Тут уж не до прослушивания музыки.
— Долго еще твой приятель будет копаться? Он, может быть, не знает, как калькулятором пользоваться? Вид такой, будто о цифрах впервые в жизни услышал.
— Зря ты так. Рас очень умный, но… не умнее меня, — усмехается криво. — Что есть, то есть. Вероника тоже любит шахматы, верно? — интересуется невинно.
— Не смей трепать имя моей дочери своим гнусным языком.
— Вот только она и моя дочь — тоже! — орет.
Орет так, что вены на шее вздуваются и немного затянувшаяся ранка на голове снова трескается, резко начав кровить.
— Нравится тебе это или нет, Вероника — и моя дочь тоже! И я все эти годы, блять, жил только чтобы хотя бы однажды… Хотя бы однажды, блять, просто подойти к ней. К тебе. Чтобы вживую увидеть, а не через гребаный экран. Тупо мечтал хотя бы копеечное мороженое купить и за руку подержать! Ты знаешь, что это такое?! Знаешь, что такое не иметь надежды и постоянно жить с ощущением страха, что тебя вот-вот раскусят и выпустят кишки… И никто… никогда… не найдет!
От его крика стены будто вибрируют, глаза стеклянные, в них смотреть больно.
Слушать тоже больно, как будто огромный бетонный шар ударил в грудную клетку, смяв ее.
Мне кажется, что сейчас он не врал.
— Не знаю, в какие неприятности ты вляпался в прошлом… — произношу едва слышно и добавляю торопливо. — Не знаю и не хочу знать! Позвони уже…
— Кому?! — огрызается. — Здесь связь не ловит!
— И долго нам здесь сидеть?! Постучи, покричи. Сделай хоть что-нибудь. Я не собираюсь сидеть здесь до закрытия.
Меня, знаешь ли, ждут и любят. В отличие от тебя!
— Да, ты права.
Тихон медленно сползает по стене, садится, опершись затылком, прикрывает глаза.
— У меня есть до хрена всего, но нет самого важного.
На этом замолкаем.
Он ничего не говорит и, даже если бы говорил, я просто не хочу его слышать. Не хочу, и все тут. Он мне больно сделал, он мне лгал…
Я со всеми сложностями сама справлялась, мне помогали, да. Но другие, не он!
Не он встречал меня из роддома.
