Хотя бы воздух свежий, работает вентиляция. Протерев диван влажной салфеткой, сажусь на него. Тихон метится тоже на диван.
Я закидываю на диван ноги в туфлях, вытянувшись вдоль всей софы.
— Не смей даже на метр ко мне приближаться.
— Раньше ты такой не была, — качает головой.
— О да, раньше ты имел дело с лохушкой из деревни, которая была слишком доверчива, неуверена в себе и лишена поддержки. Еще ее легко можно было обмануть и лгать о неземных чувствах! Ты врал мне. Ты все это время трахал другую девку, а потом полез ко мне.
Ты хотя бы… Хотя бы член после нее подмывал?! Или совал ко мне грязный отросток?! — плюю с ненавистью.
Он смотрит ошарашенно, сглатывает, проводит рукой по голове.
— Я… Глаш, я не отрицаю своей вины. Но все-таки кое-что я могу объяснить. Но сначала пообещай, что это останется между нами.
— Нет никаких мы. Поэтому никаких между нами не будет. Можешь трепаться о чем угодно, но я ни одному твоему слову не поверю. И, даже если я тебе что-то пообещаю, с этого дня не рекомендую на них опираться.
Я поступлю с ними так же, как ты со своим клятвами и обещаниями «Я только твой!» — передразниваю его голос. — Словом, просто подотрусь ими и буду действовать исключительно в своих интересах!
— Блять, а… — выдыхает. — Я знал, что будет непросто. Но… Но ты же меня ненавидишь! Как? Откуда… Я думал, ты не способна на ненависть.
— У меня были очень хорошие учителя, — отворачиваюсь взглядом в пустую стену.
Чтобы занять себя, достаю телефон.
Черт, здесь, в подвале, нет сигнала.
Дверь открывается, охранник заносит целых две упаковки минеральной воды, бутылки небольшого объема.
— С газом, без газа. За стопкой стульев — дверь в уборную.
— Ваш босс скоро?
— Пока занят, — неопределенно мотает головой и выходит.
— Черт побери. Какого черта, а? — смотрю на Тихона с ненавистью. — И без тебя прекрасно жилось. Более того, я хорошо начала жить, когда тебя в моей жизни не стало!
Он продолжает стоять, опершись затылком о стену. Салфетка промокла.
— Хочешь, бей. Я не буду сопротивляться.
— Не хочу пачкаться о…
— Да, я дерьмо. Дерьмово повел себя, и совершал еще более дрянные поступки, и я ушел в дерьмо по самую макушку, на дно, чтобы оттолкнуться и выплыть. Знаешь, ради чего? Ради… Тебя! Потому что любил тебя и продолжаю любить. И ради дочери. Она — твоя и моя — тоже! Не надо мне спектаклей дешевых! — повышает голос. — Я правду знаю.
— Ну, знаешь, и что дальше? Живи с этим знанием. Но приближаться не смей.
— Дочь должна знать своего отца.
