Еще несколько дней проходили все в таком же режиме: после завтраков, обедов и ужинов я просто накрывалась пледом на своей кровати и засыпала, не давая себе возможности заниматься самокопанием и размышлениями. А Егор все так же тихой тенью мелькал где-то возле меня.
Но сколько бы я не пыталась усыпить свое сознание, в один момент оно все же выспалось и бодро тормошило меня изнутри. И теперь мне было не спрятаться ни от мыслей, ни от чувств, поэтому уже несколько часов я просто сидела на кровати, уткнувшись холодным носом в ворот рубашки Егора.
В ней и правда оказалось теплее. Особенно по ночам. Но я оправдывала себя тем, что вывезла из дома бабушки все свои вещи и за неимением иного, приспособила его рубашку, как ночную сорочку. Едва ощутимый знакомый аромат назойливо щекотал обоняние, нагоняя на меня воспоминания, которые плавно кружили перед глазами.
Меня словно затягивало куда-то глубоко в водоворот звуков, голосов, образов, запахов, прикосновений.
Звук его голоса, образ разноцветных глаз, теплый древесный аромат его парфюма, жар мягких губ…
Я подскочила с кровати, пытаясь вырваться из таких ненужных мне воспоминаний. Или нужных? Я и сама не знала…
Надежда, что скитание из угла в угол поможет мне скорее выбиться из сил и снова отдаться Морфею в лапы, ускользала с каждым шагом. Чем дольше я маялась, накручивая метры босиком по холодному полу, тем больше понимала, что скорее отморожу ноги, нежели перестанут думать о том, на кого всю эту неделю старалась даже не поднимать взгляд.
Тянущее чувство в глубине души упорно толкало меня вниз по лестнице. Глухая тишина, зыбкая темнота дома никак не пытались остановить меня, когда почти онемевшие ноги замерли лишь на пороге гостиной с приоткрытой дверью.
Я чувствовала себя ужасно глупо, прислонившись затылком к стене и вслушиваясь сумрак комнаты. Зачем я стояла, обхватив себя руками и дрожа от холода? Или не от холода? От ощущения того, что за стеной находится человек, которого хотелось опутать всеми едкими и ядовитыми словами и смотреть.
Смотреть, как они будут душить его, как будут тухнуть разноцветные глаза, и упиваться тем, что я тоже могу обижать и делать больно. Но так не получалось. И без моих острых фраз и замечаний его глаза теперь не излучали ничего кроме тягучей безнадежности и тоски. А самое поганое, что мне почему-то тоже становилось плохо от этого.
