Он не шел — он маршировал, осматривая свои новые владения. Его свита — подобострастный Демидов, молчаливый Воронцов и строчащий в блокноте Величко — следовал за ним, создавая волну почтительного страха, от которой персонал шарахался к стенам.
— Это что за пятно на стене? — Журавлев резко остановился и ткнул пальцем в едва заметный, давно высохший след от протечки у потолка.
— Была авария в системе водоснабжения три месяца назад, Магистр, — спокойно, чеканя каждое слово, ответила Кобрук. — Заявку на косметический ремонт мы подали в региональное управление немедленно.
Бюджет на этот квартал вы нам до сих пор не согласовали.
Журавлев поморщился, словно съел лимон, но проигнорировал ее выпад. Он прошел дальше и заглянул в первую попавшуюся палату.
— А почему в палате номер девятнадцать только три койки? По нормативу Гильдии должно быть четыре!"
"— Потому что на четыре койки по тому же нормативу положено две медсестры в смену, — парировала Кобрук, не моргнув глазом. — А вы за последние два года не прислали к нам из столичной медакадемии ни одного молодого специалиста младшего персонала.
У меня физически не хватает персонала для обслуживания четвертой койки.
Журавлев побагровел. Он не мог спорить с ее железной логикой, поэтому просто повернулся к своему заместителю.
— Величко, запишите, — бросил он. — Недоукомплектованность палат. Грубейшее нарушение.
— Уже записал, Магистр Журавлев, — поддакнул Величко, не поднимая глаз от своего блокнота.
Воронцов, всю дорогу шел молча, не задавая вопросов и не делая записей.
На его тонких губах играла загадочная, едва заметная улыбка.
Его молчание и эта вежливая, ядовитая ухмылка пугали Кобрук гораздо больше, чем напыщенный гнев Журавлева. Он был не солдатом, а стратегом. Он наблюдал, оценивал, искал настоящее слабое место, чтобы нанести один, но смертельный удар.
Величко-старший, тоже молчал, но его ручка беспрестанно скрипела, фиксируя каждое слово, каждый косой взгляд. Он был просто протоколистом. Идеальным, бездушным инструментом этой карательной экспедиции.
За всей этой сценой с карниза над окном наблюдали два маленьких, невидимых для обычного глаза огонька. Фырк сидел, свесив пушистый хвост, и с отвращением комментировал происходящее даже пока его хозяин не слышал.
— Ну и цирк, двуногий! Главный индюк надулся от важности, вот-вот лопнет! А тот, худой и змееподобный, — Фырк мысленно указал на Воронцова, — этот самый опасный. У него аура, как у гадюки в брачный период — спокойная, но ядовитая донельзя.
