А ты нашел способ загнать его в угол, используя абсолютно легальную медицинскую процедуру.
Он усмехнулся — жесткой, злой усмешкой человека, который тоже устал от бессилия системы.
— Это даже изящнее, чем просто свернуть ему шею. Никаких следов, никаких улик. Только лекарь и пациент. Блестяще.
Я готовился защищать свой план, спорить, убеждать. А вместо этого нашел не просто помощника, а полноценного соучастника.
— Мне нужен твой контроль над его жизненными показателями, — сказал я, возвращаясь в деловое русло. — Когда «Эгида» подействует, она может угнетать дыхательный центр.
Я должен быть уверен, что он в полной безопасности, пока… будет думать."
"— Само собой, — Артем кивнул без малейших колебаний. — Я буду рядом. Обеспечу ему идеальную вентиляцию легких и стабильную гемодинамику. Он будет в лучшей физической форме в своей жизни, пока его психика будет проходить через ад. Считай, что я в деле.
Он протянул мне руку.
— Рад работать с тобой, Илья. Похоже, в этой больнице наконец-то становится интересно.
* * *Сознание возвращалось медленно, нехотя, словно он всплывал из густого, теплого сиропа, который не желал его отпускать. Мысли были вязкими, тягучими, как остывшая смола.
Где он? Что произошло? Последнее, что он помнил — яростный крик, белые халаты, игла в катетере…
Мкртчян попытался открыть глаза. Веки дрогнули, но остались на месте, тяжелые, как свинцовые плиты. Еще одна отчаянная попытка. И еще. Наконец, с чудовищным, нечеловеческим усилием воли, они приоткрылись на крошечную щель.
Белый потолок. Трещина в углу, похожая на застывшую молнию.
Больница. Он все еще в больнице.
Он попытался повернуть голову, чтобы осмотреться. Ничего. Абсолютно ничего.
Мышцы шеи не откликнулись на приказ, словно связь между мозгом и телом была оборвана. Может, руку поднять? Пошевелить хотя бы пальцами? Ноль реакции. Тело было чужим, инертным, неподвластным куском мяса.
Паника, холодная и липкая, накатила мгновенной, удушающей волной. Он попытался закричать, позвать на помощь, издать хоть какой-то звук.
Он чувствовал, как крик рождается где-то в глубине груди, но губы не шевелились. Из горла не вырвалось ни звука. Только воздух с тихим, механическим присвистом входил и выходил из легких.
«Парализован! Меня парализовало! Я заперт!» — ужасающая мысль прошибла сознание.
Ужас был первобытным, животным, за гранью обычного страха. Он — живой, мыслящий мозг в мертвом теле. Заперт в собственном черепе, как в каменном саркофаге. Живой, мыслящий труп.
