— Я хочу стабилизировать его центральную нервную систему перед началом агрессивной иммуносупрессивной терапии, — закончил я его мысль, формулируя ее в рамках безупречного медицинского протокола. — А тот факт, что в процессе этой стабилизации он окажется в состоянии полной беспомощности и будет вынужден выслушать некоторые неприятные для себя вещи, — это всего лишь… терапевтический аспект. Полностью легальный и медицински обоснованный рычаг давления.
— Ого! — мысленно присвистнул Фырк. — Двуногий, да ты не просто лекарь, ты стратег уровня «Бог»! Использовать побочку как инструмент для допроса под видом лечения — это же гениально! Цинично, но гениально!
Шаповалов молчал долгих десять секунд, обдумывая услышанное.
На его лице отражалась целая гамма эмоций: шок, недоверие, затем мрачное, почти брезгливое уважение.
— Нормально, — наконец выдохнул он. — На грани. Но нормально. С точки зрения здоровья мы ему не вредим, а то что он немного испугается, так ему это даже на пользу пойдет. Вон какой переполох его люди в больнице устроили.
— Да, всё в рамках протокола и медицинской этики, — спокойно добавил я. — Препарат показан при его состоянии для предотвращения неврологических осложнений васкулита. А то, что у него есть такая специфическая побочка, — не моя вина. Я просто использую все доступные инструменты для комплексного лечения пациента.
Я превращал лекарство в оружие. И часть меня прекрасно понимала, насколько это скользкий и опасный путь.
Шаповалов медленно встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
Затем остановился у двери.
— Как знаешь, Разумовский. Ты лечащий лекарь, тебе и принимать решение. Я в это лезть не буду.
Он уже взялся за ручку двери, но обернулся и добавил:
— Но с диагнозом — поздравляю. Блестящая работа. Такого я еще не видел.
Дверь за Шаповаловым тихо закрылась, оставив нас с Артемом вдвоем. Я ожидал от него вопросов, сомнений, может быть, даже упреков. Но Артем молчал, задумчиво глядя на стол. Затем он медленно поднял на меня глаза, и я увидел в них не страх или осуждение, а что-то совсем другое.
Странную смесь восхищения и азарта.
— Илья… — начал он тихо, но в его голосе звенел металл. — А ведь это гениально.
Я удивленно поднял бровь.
— Ты о чем?
— Об этом, — он кивнул в сторону двери, за которой скрылся Шаповалов. — Об «Эгиде». Я сначала подумал, ты спятил. А потом до меня дошло. Этот Мкртчян… его же никто достать не может. Конкуренты боятся, полиция смотрит сквозь пальцы. Он неприкасаемый.
