— Я готова выйти замуж за кого угодно. Пусть он будет не молод и не богат. Лишь бы был порядочным человеком.
Разговаривая со мной, она держала в руках носовой платочек, украшенный кружевами. И она так терзала его всё это время, что с одной стороны тонкое кружево совершенно растрепалось.
— Но разве вы не мечтаете о любви? — спросила я.
— Мечтаю, — призналась она. — Но это пустые мечты, мадемуазель. А я должна рассуждать разумно. Своим замужеством я, наконец, освобожу Габриэля, и он сможет поступать так, как ему хочется, не оглядываясь на меня.
И если бал у герцога Марлоу поможет мне найти мужа, то я сделаю всё, чтобы туда попасть.
Я покачала головой.
— Но будет ли ваш брат счастлив, если поймет, что вы пожертвовали собой для того, чтобы снять с него обязанность заботиться о вас?
— Не травите мне душу, мадемуазель Бриан! — в уголках ее глаз мелькнули слёзы. — Я уже приняла решение и намерена следовать ему. Габриэль и так уже сделал для меня слишком много, и он заслуживает того, чтобы сбросить с себя ярмо в виде незамужней младшей сестры.
Тогда он сможет обзавестись семьей и сам. Или сделать блестящую карьеру. Он умён и, скопив немного денег, наверняка сумеет открыть практику даже в столице.
Меня умилила такая трогательная забота, но я продолжала считать, что мадемуазель Шекли собирается пойти не по тому пути.
— Но что же мы разговариваем только обо мне? — спохватилась она. — И я же давно уже должна была снова предложить вам чаю! Не зря же я ходила за круассаном и пастилой!
На сей раз я не отказалась, и через несколько минут мы уже сидели за круглым столом и пили ароматный смородиновый чай.
Круассаны оказались свежайшими, и пастила тоже прямо таяла во рту.
— Вы музицируете? — спросила я, посмотрев на стоявшее у окна пианино. Он было слишком большим для этой комнаты.
— Да, — она снова покраснела. — Габриэль настаивает, чтобы я практиковалась каждый день. Хотя по моему разумению, нам давно следовало продать этот инструмент.
Лучше бы мы продали его, чем мамино колье.
Ее голос дрогнул, и я поняла, что фамильная драгоценность была ей очень дорога.
— Простите, мадемуазель Бриан, я слишком расчувствовалась! Матушка умерла, когда мне было десять лет, и ее изумрудное колье было единственным, на что дядюшка не сумел наложить свои лапы. И я так хотела его сохранить! Но нам пришлось с ним расстаться.
