Промямлил:
– Дела некоторым образом служебные…
– При этом господине можно, – кивнул Ахиллес.
Физиономия денщика была изумленной до предела.
– Только что приходил денщик подполковника Лаша, ваше благородие. И уже не свысока взирал со всем тихим презрением, как в прошлый раз, а, наоборот, так юлил, словно я фельдфебель, а то и сам подполковник. Сказал, что домашний арест снимается и с вас, и с меня, и вообще о нем лучше забыть, как и не было. Чудеса в решете…
– То ли еще будет, Артамон, – сказал Ахиллес, улыбаясь.
– То ли еще будет…
Как провожают пароходы
Начало ноября, в отличие от прошлогоднего, выдалось холодным, сырым, исполненным промозглого холодка. Деревья давно сбросили последние листья, куда ни глянь, повсюду стояли унылые грязные лужи – следы частых в последние две недели дождей, пару раз уже оборачивавшихся вихрем снежинок. Правда, они всякий раз таяли, долетая до земли уже каплями воды. Небо затянуто непроницаемой серостью, и совершенно непонятно было, то ли оно вновь разразится холодным дождем, то ли обойдется.
И широкая гладь Волги, вся в морщинках и ряби, была серой. Порой налетал, всякий раз с другой стороны, противный зябкий ветерок.
Одним словом, омерзительная стояла погода. В такую погоду кто впадает в легкую меланхолию, кто попивает водочку. Однако у Ахиллеса настроение было преотличнейшее, гораздо больше соответствующее ясной погоде, светлому и теплому летнему дню.
Он курил, неторопливо прохаживаясь у сходней, перекинутых на борт «Русалки».
До отхода оставалось еще много времени, и последние пассажиры тянулись на борт не спеша, а те, кого провожали, прощались тоже не спеша. Вот и Ахиллес нисколечко не тревожился, что его провожающие опоздают.
На шинели у него поблескивал новехонькой красной эмалью, золотыми двуглавыми орлами, золотыми полукружьями меж раздвоенных концов креста, золотыми шариками на концах орден Святого Станислава третьей степени – своеобразный трофей, взятый у поляков и включенный в российскую наградную систему после разгрома первого польского мятежа.
Конечно, орден стоял в этой системе на последнем месте, этакий орден-прапорщик, да и был не императорским, а царским[134], что чуточку пониже. Но для Сабурова он был первым, и чувства, которые он испытывал, может понять и разделить лишь тот, кто сам получал свой первый орден."
"Пару раз в его присутствии первый орден сравнивали с первой женщиной, но сам Ахиллес считал подобное сравнение совершенно неуместным.
