У всех трех арендаторов земель Красавина под окнами выли нелюдские голоса, заставлявшие их отказаться от аренды… учитывая способности мадемуазель Иоланты, не стоит, думаю, уточнять, что это была за «нечисть»?
– Это еще нужно доказать, – столь же спокойно сказала Иоланта, самообладанием и силой воли, похоже, превосходившая всех троих сообщников.
– Там будет видно, – пожал плечами Ахиллес. – Гораздо легче доказать другое: что именно вы, мадемуазель, очень долго подсыпали что-то в вечерний стакан молока для пана Казимира.
Повар рассказал об этом интересные вещи… и о вас тоже, пан Мачей."
"– Какая вера этому плебею? – бросил Мачей, тщетно пытавшийся сохранить присутствие духа.
– Суды наши склонны прислушиваться к показаниям как аристократов, так и плебеев, – ответил Ахиллес. – Короче говоря, село подвергли самой настоящей психологической атаке. Двое арендаторов оказались и суевернее, и слабее духом – они от аренды отказались. Третий был упрямее. Тогда его просто убили. Угостили такой дозой какого-то из ваших дьявольских эликсиров, что у него после краткого периода галлюцинаций случился паралич сердца.
Да, была еще смерть с косой, появлявшаяся в некоторых дворах. Все, кто о ней рассказывал, утверждали, что она стояла неподвижно. Думаю, в данном случае использовался какой-то сильный «волшебный фонарь»[124] – вы неплохо потрудились в Красавке, господин Венгеров и мадемуазель Иоланта…
– Вам бы уголовные романы сочинять, – язвительно бросила она.
– Мне это уже говорили, – сказал Ахиллес. – Может, когда-нибудь и займусь на досуге… Итак… Пана Казимира целеустремленно травили – и, несомненно, собирались прикончить после венчания, выждав для приличия определенный срок.
Обитателей дома и жителей села пугали чертовщиной, создавая впечатление, что она распространилась по всей округе. Ну а для вящей надежности пускали в ход и другие ухватки, – он достал из кармана лист пергамента и развернул. – Вроде этого «письма предка», так кстати обнаруженного в архиве паном Мачеем… который, несомненно, сам его и изобразил.
Вы сделали всего одну, но роковую ошибку, пан Мачей. Я имею в виду заглавную буквицу. – Ахиллес поскреб ее ногтем. – Нарисовали ее берлинской лазурью – а эта краска была изобретена в Германии в тысяча семьсот четвертом году, столетия через полтора спустя после того, когда якобы было написано письмо… Ошибочка… С каждым может случиться…
Мачей сгорбился, закрыл лицо руками так, что это было красноречивее любых слов.
– Тряпка, – презрительно бросила Иоланта.
