А ты ее беззаконно разорвала, весь нашу оставила на вымирание.
Крефф хмыкнула:
— Так уж и на умирание? Обереги на вас надежные. Я видела. А ты еще вот что помни: могла бы не только скотину на убой отдать, но и вас всех.
Староста вздрогнул и бросил на собеседницу испуганный взгляд:
— Да за что ж…
— За то, что поперек воли Цитадели идете. За то, что с нас берете кровью, жизнью, а сами за то готовы лишь деньгами платить. Не все в нашем мире за серебро и золото покупается, Одиней. Не все. Иной раз и самое дорогое отдавать приходится, чтобы другие жили.
А ты об этом позабыл. Я лишь напомнила."
"Тут-то и всплыли в памяти почепского старосты давешние слова колдуньи.
— Не губи, — опустился на колени мужчина. — Забирай девку. Вовек препоны чинить не стану. За труд твой заплатим щедро.
— А мне не надо щедро, — равнодушно сказала колдунья. — Мне надо столько, сколько положено.
Староста испуганно заерзал, а Бьерга продолжила:
— Гляди-ка, Одиней, нынче ты не думаешь, что мое бабье дело — детей рожать, щи варить да мужа почитать.
Небось, рад меня между собой и смертью поставить, а? Никак поменялась правда твоя?
— Правда моя никогда не изменится, — упрямо ответил староста.
— Так и креффы людей в закуп не берут, — Бьерга выбила трубку о камень. — Поди, соотчичи навострили тебя ко мне на поклон идти и девкой своей задобрить? От рода, наверное, дозволили ее отринуть?
Мужчина опустил глаза и кивнул.
Наузница разозлилась:
— Майрико я забираю. Круг замкну, но на тебя налагаю виру. Коли дочь твоя выучится — не получишь послабления.
То наказанье мое. И будущей весной чтоб всех девок без разговоров креффам показали. Хоть одну утаите — обережники к вам больше ни ногой. Я все сказала. Чтоб через пол-оборота девка твоя была готова ехать. Да оставшихся детей мне вдоль улицы выстави, погляжу, может, еще кого найду.
…Увы, более Осененных в веси не сыскалось. Поэтому, подновив обережную черту, Бьерга со своей подопечной уехала еще до того, как солнце вошло в зенит. Ехали молча.
Девчонка, лица которой колдунья так и не видела до сих пор, сидела на лошади, прямая, словно аршин проглотившая. И от того, как скупо она двигается, как стискивают тонкие руки узду, белея в костяшках, крефф поняла — почепинка из дому уехала с отцовым ""подарком"". Видать, выдрал дочь напоследок. Отвел душу.
Лишь остановившись на отдых, Бьерга заметила, что глаза у девушки помутнели от боли. Но все-таки она молчала. Не жаловалась. Не плакала. Не просила помощи.
