В дверях горницы появилась было испуганная жена, но обережник сверкнул на бабу глазами, и она исчезла.
Зачем жене видеть, как мужа унижают… Ни к чему то.
…От посадника Клесх уходил со стопкой исписанных берестяных листов. У двери, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Еще раз будут какие недоимки с твоего двора — расскажу всей Радони, как ты мне про чужие прибытки рассказывал, да про тех, кто добро утаивал. А тебя после этого при всем честном народе самолично кнутом до костей вытяну. И вот еще. Смотрю, челядно у тебя.
А у обережников рук рабочих не хватает. Девку ту, что мне ворота открыла — забираю; раз не боится в потемках из дому шастать — значит, сгодится сторожевикам щи варить. Она тебе кто?
— Роба… — ответил красный взопревший посадник.
— Вот и славно. Скажи, пусть пожитки собирает, завтра поутру жду ее.
С этими словами Клесх вышел в ночь.
Эх, Радонь…
Обережник вздохнул, понимая, что и здесь — в этом городишке — привычно оставит после себя ненависть, злобу и досаду.
65
Донатос, злой как упырь, ворвался в свой покой.
Дверь хлопнула о косяк с такой силой, что едва не разлетелась на доски. А колдуну в этот миг хотелось или мертвяка на куски разрубить, или живьем кого-нибудь зарыть. Сам себя не понимал толком.
Проклятая дура не шла из головы. Как же хотелось шею ей свернуть! Хранители! Никогда еще крефф не сталкивался с такой назойливой девкой. И не боялась ведь его, окаянная! Ни крика, ни побоев. Ничего! Хоть кол на голове теши, таскаться не перестанет.
Ему уже мнилось, будто выучи в спину посмеиваются.
Креффы-то уж давно не сдерживались, им Светла забавой была — ходит за колдуном, увещевает его — потеха!
И только сам Донатос не понимал, да и не хотел понимать, почему и зачем девка к нему прицепилась и что ей от него надо. И до свирепой ярости доводили его чужие насмешки. Давеча не утерпел, сорвался. Схватил блаженную за ухо, поволок прочь из казематов, вышвырнул на улицу, да еще и пинком напутствовал. Упала. Заревела. Лежит на камнях в луже, а руки к нему тянет. Чтоб ей пусто было!
Собака, и та не подошла б к хозяину, возьмись он ее пинками от себя гнать.
Но Светла хуже псицы — как навь бесприютная вьется за колдуном."
"— Чтоб тебе Встрешник привиделся… — шипел мужчина, собирая заплечник. — Чтоб тебя упыри сожрали… — В суму летели сменная одежда, обереги, наузы.
Выскочив во двор, Донатос чуть не бегом кинулся в конюшни седлать коня. Хотелось скорей вырваться из Цитадели и там, за высокими стенами, выпустить терзающий его гнев.
