Я ж не пес какой неблагодарный!
— Надеюсь… — Ратоборец горько усмехнулся и пошел со двора.
Шел и думал одно: когда ж это все закончится? Неужто так и воевать ему с теми, кого паче чаяния защитить хочет? С одной стороны Ходящие, с другой — люди?
К дому посадника Клесх пришел мрачнее тучи. Сумерки уже совсем сгустились, когда нежданный гость постучал в запертые ворота. Думал, не откроют, но его, видать, заприметили из высоких хором, и девушка, лицом похожая на Урупа — с темными глазами, русыми волосами и носом-картошкой — выбежала отворить.
Она тряслась от страха, и даже рядом с обережником никак не могла успокоиться.
— Веди к Растею, — приказал ратоборец.
Долгенич сам выскочил на крыльцо — заполошный, в подштанниках и исподней рубахе:
— Господине, случилось чего? — засуетился посадник.
— Случилось, Растей, случилось, — и безо всякого перехода Клесх сгреб мужика за бороду. — Мне тебя эдак через всю Радонь проволочь, паскудника?
— Господине…
— Или, думаешь, Цитадель обмануть — дело благодарное?
Посадник выпучил глаза и затрясся:
— Не губи!
— Решил — я впусте трепал? Думал, ратоборцы только мечом махать приучены, а голова у них, чтобы шапку носить? Решил, неведомо мне, как ты податями житья люду не даешь? Мостовые мостить, тын обновлять… Деньги со всякого двора дерешь, а сам десятину отдал такую, что только прослезиться впору! Иль ты не слышал, как я старосту славутского милостями осыпал?
— Не губи… не губи, господине! Что хочешь сделаю…
Клесх за бороду втащил посадника в избу.
Злоба кипела в нем и клокотала, и теперь он решил не сдерживаться:
— Зови, кто грамоту ведает.
Звать не пришлось. Из горницы через миг уже изникнул худющий парень — перепуганный и жалкий. Видать, меньшой сын.
— Бери писало, бересту и царапай, — приказал обережник. — А ты — вещай мне, у кого какой двор, какой прибыток, и кто еще Цитадели недодал. Ну!
Староста торопливо заговорил. Про соседей, про то, кто сколько скотины держит, какие дела ведет, какой достаток имеет.
Сын писал, царапая бересту, вздрагивая от отцова сиплого дыхания. Клесха-то уже попустило, и ему расхотелось дальше стращать дураков, но делать нечего — сверкал глазами, зубами скрипел, рожу делал злую, как у Встрешника. Знал, как пугает перемена в человеке, который сперва казался прирученным и вдруг явил нежданную лютость.
Растей лопотал, давясь от ужаса словами, и приплясывал на скобленых половицах. Он изливался не меньше половины оборота.
